Чтение онлайн

— Но Тоби очень славный, — возразила Эмилия, — он никогда не кичится своим происхождением.

— Ты права, Эмилия, извини. Лично я ничего против Тоби не имею. Он просто не совсем годится для… Ладно, потом объясню. — Джолион вычеркнул что-то в своих записях. — Джек, выдвинь второй ящик. Сегодня твоя очередь крутить.

— Почему не Чада? Я скручивал вчера.

— Потому что вчера вечером мы поручали скручивать косяки самому красивому парню в комнате, а сегодня выбрали самого смешного. Лавры победителя опять достались тебе, Джек.

Эмилия покосилась на Чада, и он быстро опустил глаза. Раньше он следил за тем, как Джолион скручивает самокрутку, и старался запомнить порядок действий. Но сам он еще ни разу не набивал косяк гашишем. Судя по всему, у остальных опыта в этом деле было гораздо больше.

— У сестры Джека есть пони, а против Джека ты как будто ничего не имеешь, — заметил Марк, не открывая глаз. Он лежал на полу, стакан с «Томом Коллинзом» стоял на его груди, как раз на вырезе футболки. Оттуда Марк удивительно ловко перемещал бокал к губам.

— У меня самого нет никакого сраного пони, — возразил Джек. — Не вздумай навешивать на меня ярлык поневладельца. Знаете, какой я получил подарок, когда мне исполнилось столько же лет, сколько сестре? Тогда увлекались «Звездными войнами», и у всех моих ровесников были джедайские мечи и целые батальоны игрушечных роботов. А мне на Рождество подарили джемпер с картинкой из «Звездных войн».

— Не так уж плохо, — заметила Эмилия.

— Ты так думаешь? Тогда имей в виду: во-первых, моя мама сама его связала. А во-вторых, вязать она совершенно не умеет. Буквы вышли кривые, не «Звездные войны», а «Морозные волны» какие-то. — Джек почесал затылок. — Если я сбрею волосы, вы увидите, весь мой череп в шрамах от ударов ботинками «Док Мартенс». — Он притворился, будто глотает слезы, даже потер глаза кулаками. — В школе мне приходилось несладко. Уж я-то знаю, что такое «несладко». — Он ткнул рукой в сторону Джолиона на кровати. — Мне было куда хуже, чем нашему маленькому лорду Фаунтлерою на его троне!

— Во-первых, я в своей комнате, — заметил Джолион. — А во-вторых, если хочешь сесть сюда, ничего не имею против!

— Нет, мне и на галерке неплохо, — ответил Джек, ерзая на раскладном стуле, стул скрипел. — Знаешь, у меня родители и не учителя, но они научили меня знать свое место.

— Ты хоть представляешь, как мало платят учителям в нашей стране? Твой отец — какой-то там менеджер. Ты трубишь направо и налево, что твой старик служит на почте, и все представляют, как он пешком ходит по улицам с мешком на плече. А ведь он сидит в лондонском офисе и подсчитывает прибыли и убытки.

— Да он один зарабатывает меньше, чем двое учителей.

— А вот и нет — пони-то купил!

— Ладно, ладно. Значит, ничья. — Джек вскрыл оранжевый пакетик, лизнул бумагу, скрутил самокрутку и начал ее раскуривать. Он ловил ртом завитки дыма, чтобы добро не пропадало.

Марк лежал с закрытыми глазами с тех самых пор, как попрощался с Тоби, но тут вдруг оживился — допил коктейль, перекатился на бок и спросил:

— Кого-нибудь из вас уже вызывали на встречу с ректором?

— Да, моя очередь в ближайшее воскресенье, — ответил Джек. — Эмилия, тебе ведь тоже назначено, да?

Чад посмотрел на Джека, стараясь не испытывать горечи. Американцев пригласили к ректору всех вместе, группой, через три недели.

— А я получил повестку на следующие выходные, — сказал Джолион.

— Туда стоит сходить, там подают хорошее вино, — продолжал Марк. — Но противно, что ректора интересует только одна тема: чем занимается ваш отец.

Эмилия презрительно покачала головой.

— Я пришел на встречу вместе с той фифой, Элизабет, ну, вы ее знаете, — продолжал Марк, — и вдруг к нам бочком подходит ректор в своей шерстяной кофте и тапках из кожзаменителя. «При-ве-ет, — говорит, — я Рейф Уайзмен, ректор Пи-итта. Здра-асте, и вам тоже здра-асте. Ну, расскажите, чем занимается ваш отец». Я и сказал, что мой отец работает в книжном магазине, а мать… но я даже не договорил, как старик уже отвернулся, гремя костями, и обратился к Элизабет: «А ва-аш оте-ец?» — Марк огляделся и увидел: все взгляды были прикованы к нему. — И оказалось, что папаша милашки Элизабет — судья апелляционного суда. Старина Рейфи тут же хватает ее под локоток. По-моему, больше он за весь вечер ни с кем и словом не перемолвился. — Марк лег на спину и снова закрыл глаза.

— Марк, мы не мешаем тебе? Будешь спать? — поинтересовалась Эмилия.

— Нет. Если честно, в это время я как раз прихожу в себя. — Марк поправил подушку под головой и снова стал впадать в сон.

Чад попытался придумать, что бы сказать, на какую бы несправедливость по отношению к себе пожаловаться, но в голову так ничего и не пришло. Наоборот, он вспомнил слова представителя ректората: мол, американцы обладают правом внеочередного доступа в компьютерные залы, так как компьютеры в Питте закуплены на пожертвования американцев.

Но Джолион заговорил до того, как у него хватило времени обдумать сказанное:

— Ладно, Джек. Спорим на десятку, Уайзмен выкажет меньше интереса к моему папаше-учителю, чем к твоему — начальнику отдела почтовой службы. Если ты, конечно, не соврешь, как обычно, и не скажешь, что он у тебя простой почтальон.

— Ну хоть почтальона-то позволь оставить! — взмолился Джек. — Хочу посмотреть, как Уайзмен умчится от меня, как будто столкнулся с косолапым прокаженным!

— Вы бы себя послушали, — сказала Эмилия. — Ведете себя как маленькие, хвастаете, у кого родители меньше зарабатывают и ниже по положению: мой папа не такой, мой папа не сякой, а уж твой отец определенно другой.

Чад не сразу привык к их манере вести беседу. Сам он всю жизнь стеснялся того, что вырос на ферме, а его новые друзья-англичане, наоборот, словно гордились отсутствием знатных или богатых предков. Все хвастали бедностью и рассказывали, в каких ужасных школах они учились. В Питте Чаду показалось, будто американские ценности вывернуты наизнанку или скорее поставлены с ног на голову. Постепенно Чад начал понимать своих друзей. Все они поступили в Питт благодаря своим способностям. Все они считались лучшими учениками в своих школах. Здесь же они оказались равными среди равных, пока еще никого нельзя было назвать лучшим.