Чтение онлайн

Наверное, я пишу потому, что хочу заслужить такую же любовь, какую испытывала в детстве: высшую и безусловную преданность к другому человеческому существу. И о чем еще могла бы я писать, как не об Игре? Совсем как ты, Джолион. Что нам еще остается? Я пыталась излагать историю прямо, потом криво, задом наперед и окольными путями. Сначала подражала Диккенсу, потом Джейн Остин. Пробовала подражать Грину и Набокову. Я даже пыталась быть самой собой. Потом попробовала стать тобой. А потом Чадом. Но всякий раз у меня ничего не выходило. А почему? Кажется, дело в том, что я так и не поняла до конца, в чем суть нашей истории. Ведь суть — не в зависти, злобе или презрении. И даже не в ненависти. С самого начала наша история была историей любви. Да, в рассказе об Игре развиваются несколько любовных линий. Безусловно, все мы по-своему любили друг друга. Но центром, сердцевиной всего была история одной любви. Любви Джолиона и Чада. Кстати, ваших отношений я так и не постигла. Я не в силах понять интересной, сложной, плохо изученной, таинственной, невысказанной и ядовитой любви между мужчинами.

Как сильно ошибался Марк! Конечно, тебе было не наплевать на мнение Чада. Тебе было даже слишком не наплевать (извини, Джолион, я приехала сюда, в Нью-Йорк, вовсе не для обвинений тебя).

Итак, я писала, писала и терпела поражение за поражением. И как же я все-таки выживала в те бесплодные года? Начнем так: у меня были мужчины. Мужчины окружали меня всегда. Не художники и не писатели, а банкиры и бизнесмены, бухгалтеры и бармены (кстати, ты заметил, что все они на «б», как бабуины и бегемоты, как буйволы и бараны?). Одного из них я даже любила, он первый и единственный, кто меня бросил. Бухгалтер с душой поэта.

Я отдавалась им — тело в обмен на разум. И они заботились обо мне, следили за мелочами жизни. Я боялась только одного: пустой страницы.

Я писала, писала и терпела поражения. Но не сдавалась. Заводила друзей, вступала в объединения писателей, люди меня любили. Я могла бы писать ерунду для журналов, сочинять детские книжки, слезливые любовные романы. И все равно мои сочинения не были бы кому-то интересны. А почему?

Причин две, одна лежит на поверхности, а вторая в глубине (но если вдуматься, они — две стороны одной медали). Мне немного стыдно признаваться, но поверхностная причина моего упорства заключается вот в чем. Если бы я сдалась, опустила руки, то вышло бы, что Джек прав, значит, тогда Джек победил бы. Я отказывала себе во всем, кроме самой серьезной работы, потому что не могла забыть тот день в пабе и очередное представление Джека. Только для меня это была не просто шутка, играя в «гадалку Сью», Джек (не знаю, нечаянно или нарочно) попал в цель. Его стрела попала мне в сердце.

Я серьезно и откровенно писала, но у меня ничего не получалось. Писала коммерческую чушь и добивалась успеха. Джек, хоть и казался треплом, как-то умел проникать в суть вещей, он обладал интуицией на обнаженные нервы.

А вот и мой обнаженный нерв: причиной, почему я должна была писать серьезно и почему не могла сдаться, служит то, что безусловную любовь можно заслужить только тяжелым творческим трудом. Настоящая любовь к Диккенсу, Остин, Грину — совсем другого сорта, нежели любовь к любому коммерческому писателю. Бестселлеры могут НРАВИТЬСЯ, но их не ЛЮБЯТ, не ОБОЖАЮТ, их не ВПУСКАЮТ в душу. Есть разница между успехом и любовью. Я не переставала писать серьезно вот почему: добиваюсь не просто хороших продаж моих книг. Я хочу, чтобы меня любили, впускали в сердце и душу.

Ну, мистер Фрейд, можете анализировать сиротку Энни как хотите. Вот почему я приехала в Нью-Йорк. Чад тут ни при чем, я понятия не имела. Джолион, я приехала сюда, только чтобы писать. Один из моих «б» — бизнесмен, с которым мы после разрыва остались друзьями, — на время уступил мне свою нью-йоркскую квартиру. Он все знает о моих творческих потугах и решил — перемена места пойдет мне на пользу.

Кстати, как же он оказался прав! Через два дня после прилета мне не спалось. Из окна был виден бар напротив. Я пошла туда, выпила два виски и решила закурить. И вдруг туда входишь ты, заходишь с улицы и направляешься ко мне. Клянусь, я чуть не умерла от потрясения!

Веришь ли ты, Джолион, что Вселенная сама сводит людей вместе, сводит тех, кому нужно быть рядом? Я верю и доподлинно знаю: так и есть. Что же мне необходимо в жизни, кроме спасителя? Вселенная и раньше сталкивала нас вместе, только нам не удавалось удержаться рядом. Вселенной пришлось вмешаться еще раз.

Я разбита, Джолион, разбита, как и ты. Но сейчас нам дали вторую попытку. Мы в состоянии помочь друг другу, собрать друг друга заново. Склеить, зашить, утешить сказками. Чтобы нас собрать, Джолион, не нужны ни королевская конница и ни вся королевская рать, а только я и ты, только мы с тобой.

И еще в одном я не сомневаюсь: Вселенная направила меня сюда, чтобы убедиться — ты допишешь свой рассказ. Ты должен, Джолион, обязан. Я безмерно наслаждаюсь будущим. Ты все расскажешь очень правдиво, и я не могу возразить ни единым словом (прошу-прошу-прошу, когда до этого дойдет, не суди меня слишком строго!).

А потом, когда ты допишешь, я тоже расскажу об Игре. Я смогу написать о любви, красоте, шелковистых березовых сережках, плывущих по воде в черных горных озерах. Так я освобожусь и начну жить своей жизнью. Кстати, о свободе: ты можешь сделать для меня одну малость? Да, мы с тобой встретимся, мы непременно встретимся. Но сначала я должна попросить тебя об услуге. Обещаешь, Джолион? Я хочу попросить тебя кое о чем — об одной мелочи. Целую! Дэ.

XLI(iii).Милая Дэ, проси хоть что. Для тебя я сделаю все.

Конечно, нас столкнула Вселенная, я не сомневаюсь в этом ни на секунду. Мы с тобой тесно связаны, сплетены. Я уверен: если бы мы лучше разбирались в физических законах, мы сейчас не удивлялись бы так, что нас швырнуло друг к другу.

Все, что ты для меня сделала много лет назад… Но ты полагала — я тебя предал. Теперь-то я понимаю, как все это выглядело со стороны. Конечно, я не могу судить тебя сурово.

Мне очень жаль, что ты несчастна. И тоже разбита. Но у нас с тобой, Дэ, у тебя и у меня, все получится. И когда-нибудь никто не сумеет рассмотреть в нас трещины или решит, что это очарование старой глазури.

Проси, проси. Все что угодно, Дэ, обещаю. Джолион.

XLI(iv).Я так рад возвращению Дэ в мою жизнь, и вот я пишу, пишу и пишу. Но по окончании испытываю жажду и странную тошноту после вечерних таблеток. Их так много! Три розовые, две желтые, три голубые. Последнее время мне после них бывает очень муторно — совсем не так, как раньше.

Но я должен доверять своему распорядку. Должен доверять Дэ. Дэ, ради тебя я сделаю все что угодно, все что угодно.

И как сегодня трудно глотать виски! Черная линия передвинулась вверх, получилась половина большого стакана. Мне трудно физически! Во рту появляется сладковатый привкус… Я бегу в туалет, меня выворачивает в унитаз, хорошо, что мой организм вовремя предупредил меня. Когда-то я читал — таким образом организм спасает зубы от коррозии и изжоги. Чтобы нам не так часто приходилось посещать стоматолога. Кстати, вы заметили? Самые болезненные процедуры стоматологи всегда назначают на половину третьего. Бр-р-р… зубовный скрежет! А где мой счастливый зуб? Мне нужна сила, мне нужна Дэ. Ах, ради Дэ я сделаю все-все-все. Так, который час? Когда мне на свидание с зубной феей?