Чтение онлайн

— И нам теперь нужно будет очень следить за тобой…

— С какой стати? Ведь у Фелисити были Дэвид и Беби совершенно, ну совершенно просто! Почти совсем без каких-либо особенных хлопот.

Джервеза мало интересовало, что переживала в свое время Фелисити; она была из другого материала, чем его жена, более твердой породы во всяком случае.

С тех пор Робин-Джервез неотступно следовал за ним: он сажал его на пони, учил обращаться с его первым ружьем… Сын… сын… в Фонтелоне…

Он поделился новостью с Биллем, и тот радостно воскликнул:

— Великолепно, клянусь Богом! Я так и думал, что уже пора быть новостям! Долли будет на седьмом небе!

И все так же радовались некоторое время, а потом перестали об этом думать.

Даже Филиппа.

У нее было превосходное здоровье, она была в восторге и чувствовала себя прекрасно. Она велела приготовить детскую комнату, кое-что накупила, а потом как будто потеряла к этому всякий интерес, по крайней мере, так казалось Джервезу.

Когда он услышал, что она как-то каталась верхом, с ним чуть не случился удар.

Филиппа смеялась и говорила:

— Фу, как глупо с твоей стороны так огорчаться! Но раз это тебя так волнует, я больше не буду.

Джервез боялся, что рождественские праздники ее чересчур утомят.

— Но мы должны пригласить знакомых! — плакала Филиппа. — Милый, остаться одним на Рождество! Ведь так никто никогда не делает! Гостей и елку, и немного веселья!

Конечно, она настояла на своем, и Фонтелон был полон гостей. К тому же на Рождество выпал снег, что ужасно обрадовало Филиппу, так как ни одна из ее собак еще не видела снега.

Она сама вывела их всех: и эльзасского щенка, и Джона — легавую собаку, и Джеймса, и Ричарда-Львиное-Сердце, который ворчал, когда упал в снег. Собаки отнеслись к снегу недоверчиво и были очень недовольны. Филиппа их подбадривала и смеялась.

— Ты простудишься, — предупреждал ее Джервез.

Филиппа выпрямилась, Ричард обхватил ее лапами, и она сказала:

— Дорогой, ты сейчас будешь как Харли-стрит, если ты не перестанешь! «Провинциал на Харли-стрит» — так назвал бы эту сцену тот новый писатель, который пишет про женщин и собак!

Джервез засмеялся.

— Все та же, — начал он, вынимая портсигар и следуя за ней.

— Все та же? — вспыхнула Филиппа. — Ты, верно, хотел сказать, что я выглядела очень мило, — не так ли?

Они сидели в будуаре Филиппы; на дворе сгущались жемчужные сумерки, какие обычно бывают, когда выпадает снег, в комнате вспыхивали и сияли языки пламени.

Филиппа лежала в большом кресле, подвернув одну ногу под себя, она вся сияла и была очаровательна в шерстяном: мальчишеский свитер с высоким закрученным воротником, короткая юбка, толстые полосатые чулки и ботинки на шнурках, ее муфта и шапочка лежали на стуле, щенок спал в своей корзинке.

Филиппа заказала специально для Джервеза чай, и серебро прибора поблескивало при ярких вспышках золотого огня, в воздухе носился аромат китайского чая, горящих дров, мороза и первых, очень слабо пахнущих нарциссов.

Джервез вытянулся, огляделся и почувствовал себя бесконечно счастливым — счастьем, которое далеко превосходило все его мечты до женитьбы. Здесь, в этом доме, который он делил с Филиппой, было настоящее счастье, здесь должна была осуществиться его самая пламенная мечта… И осуществлением ее он был обязан Филиппе! Он чувствовал, как в душе его подымалось чувство невыразимой благодарности в то время, как он слушал ее смех, глядел, как она дразнит щенка, который перевертывался на спинку и, умильно поглядывая, выпрашивал кусочек намазанного маслом гренка, а затем, бесконечно довольный, полз на свою подстилку.

— Разве он не очарователен? — лениво спросила Филиппа. — Я обожаю его забавную беспомощность.

Она глядела вверх, откинув голову на большую красную с розовым подушку.

— Не забавно ли, как мы все воспринимаем? — продолжала она. — Мне когда-то казалось, что ужасно неприятно иметь ребенка… что будешь страдать от того, что подурнела, и что время должно тянуться так ужасно-ужасно медленно… Словом, что иметь ребенка — это самая жестокая вещь в замужестве! А потом, когда я почувствовала, что у меня будет ребенок, ни одна из этих мыслей, о которых я сейчас говорила, мне и в голову не пришла. Все, о чем я думаю, это — о том времени, когда Робин будет уже здесь… Какой он будет забавный и милый, и как он будет расти! Еще пять месяцев, даже меньше… Он родится ранним летом и будет все это так любить. Лучшая пора, чтобы их иметь, как Гриффитс говорит про эльзасских щенков: «Выращивайте их на траве». Мы вырастим Робина на террасе, среди цветов… и он будет любить природу и весь пропитается ее весенними ароматами!

Она улыбнулась ему из-под длинных ресниц.

— Ты, верно, считаешь меня ужасно глупой, если меня занимают такого рода мысли? Мне кажется, что я действительно должна бы иметь более глубокие мысли, вроде тех, какие обычно высказывают в книгах героини — в фразах, испещренных словами: «священное», «прекрасное» и так далее. Но я чувствую, что Робин будет совсем как я, счастливый и — заурядный…

Вошел слуга, чтобы принять чайный прибор, и в открытую дверь донеслись звуки музыки и смеха.

Филиппа встала.

— Я должна идти танцевать. Не могу устоять перед звуками «Испании».

Она легко сбежала по широкой лестнице, и смотревшему ей вслед Джервезу стали ясны две вещи: что он безумно боится, чтобы она не поскользнулась, и что он так же безумно боится окончательно помешаться на вопросе о всякого рода опасностях, угрожающих Филиппе.

Все же когда несчастье действительно случилось, его при этом не было.

В Фонтелон собралась компания из соседних имений играть в хоккей на льду, но в последний момент одна из играющих выбыла.

— Я сыграю за нее, — заявила Филиппа.

Фелисити посмотрела на нее, хотела что-то возразить, но потом воздержалась. Не может же женщина отказаться от всех развлечений лишь потому, что ждет ребенка! Если бы все так поступали, было бы очень скучно жить!..

А потом, отбивать удары не так уж трудно, да и не надо много бегать…

До конца своей жизни Филиппа помнила этот день! Игра велась почти все время у ворот другой команды, а она как-то особенно воспринимала очарование окружающей природы. Снег все еще висел на соснах, окружавших озеро с восточной стороны, на западе высоко над террасами поднимался замок, сурово прекрасный, рельефно вырисовывавшийся темной массой на фоне яблочно-розового зимнего неба, и в то время, как бледное солнце все еще посылало свои лучи, на другой стороне неба засеребрился серп молодого месяца…