Чтение онлайн

– Что я отдал.

– Ты разве что-нибудь отдал?

– Ну монетку же, пап, пятицентовик.

– Когда? Ты вечно раздаешь монетки.

– Ну недавно же. При тебе.

– А почему отдал?

– Ты не поймешь.

– Скажи почему. Откуда ты знаешь, что не пойму?

– Ты разозлишься и начнешь кричать, или дразнить меня, или поднимешь на смех.

– Не стану. Обещаю тебе.

– Мне захотелось, – просто говорит он.

– Это не ответ.

– Я так и знал.

– Я так и знал.

– Я ж сказал, ты не поймешь.

– Он ведь у тебя не просил, – доказываю я. – Когда ты дал ему монету, он глазам не поверил. По-моему, ты и знаешь-то его совсем недавно. И наверняка не такие уж вы с ним друзья. Разве вы друзья?

– Ты уже сердишься, – помрачнев, говорит мой мальчик. – Так я и знал, что рассердишься.

– Ничего подобного.

– Ты уже кричишь, верно?

– Просто повысил голос.

– Вот видишь?

– Ты плутуешь, – заявляю я и, ткнув его в бок, легонько щекочу. – Вижу, что плутуешь, так что хватит плутовать и не воображай, будто меня можно одурачить. Отвечай.

Разоблаченный и довольный, он робко улыбается.

– Не знаю. Не знаю, друзья или не друзья. Мы только вчера познакомились.

– Вот видишь? Я соображаю. Ну так почему? Ты понимаешь, про что я. Почему ты отдал ему деньги?

– Ты подумаешь, я псих.

– Может, так оно и есть.

– Тогда не скажу.

– Никакой ты не псих.

– Надо сказать?

– Да. Нет. Тебе самому хочется. Я же вижу. Так что надо сказать. Ну, валяй.

– Мне захотелось ему что-нибудь дать, – чуть слыш-258 но говорит мой мальчик. – А больше у меня ничего не было.

– А почему захотелось?

– Не знаю.

Он говорит это так бесхитростно, искренне, простодушно, будто причину естественней и очевидней и вообразить невозможно. И я и вправду понимаю. Откровенность его трогательна, прямо хоть тут же его обнимай и вознаграждай долларами. Мне хочется его поцеловать (но ему, наверно, станет неловко, мы ведь на людях). Хочется слегка взъерошить ему волосы. (Что я и делаю.) И ласково говорю ему:

– И все равно это не ответ.

– Как так? – живо спрашивает он.

– Это ничего не объясняет.

– Нет, объясняет.

– Это не объясняет, почему тебе захотелось ему что-нибудь дать. Почему тебе вдруг захотелось?

– Наверно, я знаю. А тебе обязательно надо знать?

– Почему тебе хотелось ему что-нибудь дать?

– Непременно надо ответить?

– Нет. Не хочешь, не надо.

– Мне так хорошо было, – говорит он, пожимая плечами, и застенчиво жмурится на солнце, сразу видно – смущен и даже страдает.

– Ну?

– А мне когда хорошо, мне хочется что-нибудь отдать, – продолжает он. – Это ничего?

– Конечно. – (И опять я готов его расцеловать.)

– Ты не сердишься? – Он не верит своему счастью.

– Я рад, что тебе было хорошо. А почему тебе было хорошо?

– Ты еще подумаешь, я чокнутый.

– Выкладывай. Никакой ты не чокнутый.

– А я знал, я сейчас отдам монетку. – У него вырывается нервный смешок. – Чтоб тебя подразнить, – признается он. – Мне хорошо так от этого было, и тогда мне захотелось отдать монетку – так было хорошо, потому что хотелось отдать монетку. Ты не сердишься?

– Ты меня насмешил.

– Не злишься?

– Ты разве не видишь – я смеюсь? Значит, ясно, не злюсь.

– Тогда еще знаешь что, – в радостном волнении кричит он. – Мне иногда охота смеяться нипочему. А потом охота смеяться просто потому, что я знаю, что мне охота смеяться. Ты улыбаешься! – вдруг кричит он, показывает на меня пальцем и неудержимо хохочет. – Ты почему улыбаешься?

– Потому что ты потешный! – кричу я в ответ. – Потешно это, вот почему. Ты потешный, вот почему.

– А маме скажешь, что я отдал деньги?

– А ты? Если я не скажу, ты уж тоже не говори. Не то мне попадет.

– Можешь сказать, – решает мой мальчик.

– Тогда и ты можешь сказать.

– Ничего, что я отдал?

– Конечно, – успокаиваю я его. – Конечно, ничего, Даже лучше, чем ничего. Это было очень славно. И я рад, что ты со мной разговорился. Ты меня этим не балуешь. – Мы уже опять двинулись к пляжу, и я легонько кладу ладонь ему на затылок. Руке неудобно там, словно я как-то неудачно ее повернул. Я перекладываю ее на плечо; и здесь ей тоже неловко. (Я не привык ласкать моего мальчика, вот оно что. И дочь тоже.) – Но представь… – Мне хочется уберечь его от всех опасностей, которые подстерегают его в жизни, и я не в силах прикусить язык.

Он нетерпеливо дернул плечами, нахмурился, выскользнул из-под моей руки.

– Я так и знал, пап, что ты это скажешь!

– И я так и знал, что ты это скажешь, – смеясь, говорю я, но смех мой неискренний. – А дальше я что скажу?

– Позднее или завтра деньги понадобятся мне самому? Тогда я возьму у него обратно. Но представь…

– Ну?

– …у него их уже нет, или он просто не отдаст?

– Он не отдаст.

– Тогда я достану еще монетку. У кого?

– Я больше не дам.

– «У тебя, мама». – «Я тоже не дам».

– Не дам. Предупреждаю.

– Дашь, – прямо говорит он мне, уже не передразнивая нас. – Ты всегда так говоришь. Всегда говоришь: не дам. А сам даешь. Зачем тогда говоришь? Ведь дашь?

– Да, – покорно соглашаюсь я, теперь я окончательно сдался, мне приятно уступить его детскому обаянию и уму. – Я дам тебе денег. Прямо сейчас, хоть ты еще и не просишь.

Тогда чего ради ты притворялся и зря шумел, кажется читаю я в выражении его умненькой насмешливой рожицы, и он с торжеством заключает: