Чтение онлайн

— Эй ты, маленький изверг!

Станислаус сзади схватил малыша. Тот сразу узнал голос управляющего:

— Господин Станислаус, он торгует на моем участке!

Мальчик с родимым пятном тихонько плакал, прикрыв глаза рукой в разодранном рукаве.

— Ты чего вмешиваешься? — заорал пропойца в коричневых сапогах и воинственно поплевал себе на руки. Тут заиграла музыка. И танцующие сразу же оттеснили пьяницу, и он, продолжая скандалить, удалился. Станислаус поднял с пола корзинки, отвел смущенных продавцов соленых палочек к своему столику, купил у них оставшийся товар и помирил их. Каждый должен был отпить глоток пива из его кружки. Дружно, как братья, торили они себе дорогу к выходу среди танцующих.

Станислаус принял решение сказать хозяину, что он не хочет больше быть управляющим. Он попытался припомнить, был ли он когда-нибудь так собой доволен, как в это мгновение. Только когда писал стихи.

Тут он почувствовал, что просто обязан пойти танцевать. Неподалеку от него сидела девушка с бледным лицом. В ней не было ничего привлекательного, но, может, душа у нее мягкая, как мох в лесу?

Он заказал себе четвертую кружку пива, дал кельнеру на чай и предложил ему соленые палочки из своих запасов. Кельнер взял одну пачку и поклонился.

— Я знал одного профессора, он был совсем как вы.

— Как мы? Как я?

— Этот человек только и знал, что глаза пялить, но потом он все записывал.

Станислаус не увидел ничего дурного в том, что его сравнили с профессором. Должно быть, что-то такое от него исходит, раз весь мир настораживается: внимание, тут мы имеем дело с человеком совсем особенным! Это пиво брало над ним верх.

Ему не понадобилось приглашать на танец бледную девицу. Когда объявили дамский танец, она сама засеменила к нему. Она семенила как голубка, голубка, спешащая к кормушке. Остановившись перед ним, она сделала легкий книксен. Это не могло относиться ни к одному человеку на свете, кроме него.

Это был не танец, а одно горе, но она вела себя скромно.

— Вы танцуете что-то вроде танго, но, по-моему, это скорее фокстрот?

От пива у него упоительно развязался язык.

— Я повидал мир, но повсюду эту штуку танцевали как танго, милая барышня. — И он попытался повернуться так, как это делали другие танцоры. Девушка позволяла крутить себя как угодно.

— Вы даже и за границей бывали?

— Мир велик, — отвечал Станислаус, — да и что такое, в конце концов, наша Земля?

Бледная голубка смутилась, теперь она была совсем маленькой и легкой, как тополиная пушинка, слетевшая на его рукав.

Дальше дело с танцами пошло на лад. Не очень-то большое это искусство, — подпрыгивать, кружиться и шаркать подошвами, когда этого требует музыка.

— А вы быстро привыкли к здешней музыке.

— Здесь музыка грубее, чем в далеких мирах, — сказал он, словно спускаясь на землю.

Она была растрогана и осторожно прижалась к нему. Он навострил уши.

— Однажды мне пришлось даже немного привыкнуть к молодой девушке, которая нагишом плясала на столе. Сердце мне словно иглами искололи, и я почти уже харкал кровью.

Теперь она знала, что не из столь уж дальних миров попал он сюда, и своими тонюсенькими пальчиками нежно погладила его по руке.

33

Станислаус сердится на мастера Папке, встречает душу, нежную, как шелковая лента, и обороняется от вдовы с помощью молотка.

Эта бледная голубка оказалась очень привязчивой, и она была добра к нему, этого нельзя отрицать; однако с первыми сентябрьскими холодами, повеявшими из полей на маленький город, в нем опять проснулась тоска по домашнему очагу. Но с нею не могло быть домашнего очага.

— Ты вот накупил книг и приходишь уже не так часто, — сказала она.

— Человеку надо чем-то согреваться, — отвечал он с отсутствующим видом.

— Значит, ты во мне больше не нуждаешься.

Губы ее плаксиво скривились.

— Я нуждаюсь в тебе как безумный, — поспешил он сказать, преисполнившись сочувствия.

Между тем она была права, он нуждался в ней все меньше и меньше. С ней нельзя было говорить об кружащемся первозданном мраке и о пригодности звезд для жизни человека. Она не могла бы принять близко к сердцу его мысли и согреть его, когда они вместе, замерзнув, возвращались бы из своих путешествий по Вселенной.

— У меня от этого голова кружится, — могла бы она сказать. — Я не знаю ничего, кроме этого городишки, а ты на звездах как дома и даже не думаешь, что мы могли бы скоро пожениться.

— Как? Дело в том, что я еще слишком мало знаю.

— Обо мне? — спросила она.

— О мире, — отвечал он.

Мастер Папке заболел. И велел позвать Станислауса. Над кроватью хозяина висела большая картина: эльфы, одетые в голубовато-зеленые прозрачные шелка, в легкой лодочке везут куда-то чудовищную груду цветов.

Мастер Папке страдал от болей в пояснице. Он отсчитывал палочки маленьким продавцам и вспотел. Боль пронзила его, когда он хотел разогнуться. В него вонзилась стрела с того света.

— Люди называют это прострел, — сказал он, — а мы, люди науки, говорим — поясничный ревматизм, просто поясничный ревматизм. — Он застонал, попытался сесть в постели и протянул руку Станислаусу. — Вот мое рукопожатие — это знак доверия. Ты был не тем управляющим, о котором я думал, но, может быть, ты станешь тем мастером, о котором я мечтал. Поясничный ревматизм длится восемь дней, в научных кругах это известно. Я читал, что это относится как к южанам, так и к северянам. Ты за эту неделю получишь на три марки и семьдесят пять пфеннигов больше. Но зато все производство будет на тебе, и ответственность на тебя ляжет немалая. Тебе придется заняться изысканной начинкой и вкусовыми качествами моих соленых палочек.

Нет, это ж надо такое! Станислаус с улицы попал в дом к этому мастеру и сразу угодил в доверенные лица, у него от этого голова пошла кругом.

Мастер Папке попросил его запереть дверь спальни.

— В мире полно шпионов и конкурентов, — прошептал он. — Что касается изысканной начинки, то она доставляется из самых что ни на есть дальних стран, даже Индонезия там отчасти представлена. Но как таковая моя начинка — это шедевр мастерского искусства смеси, я сам ее изобрел. Возьми себе это на заметку, а больше я тебе сегодня ничего не скажу о ее составе.