Чтение онлайн

Никто не приходил и не спешил ее спасать.

Никто не интересовался даже содержимым ее сумки.

Лена сидела в тюрьме вторую неделю, когда Аскольда вызвало к себе высокое начальство.

Не для разноса. Его уже разносили после смерти майора Вероники Кротковой. Она была ценным сотрудником, преданным делу защиты Родины, отмечена наградами и поощрениями, со знанием иностранных языков, близкий человек к самому генералу Прохорчуку. А с ней погиб еще один агент, Василий Нестеренко, человек, правда, пустой, даже выведенный за штат. Но ведь мы не бросаемся людьми! Нам дорог каждый живой человек.

Нет, не для разгона вызвали Ивана Тимофеевича.

— Мы получили сведения, — произнесло начальство, которое воспринимало себя во множественном числе, — это преувеличение или факт?

— Пока, надеюсь, преувеличение, но сами понимаете, ручаться может только Господь Бог.

— Докладывайте, не стесняйтесь. Вы уже достаточно напортачили.

— Это женщина, — Аскольд говорил с искренней печалью в голосе, — связавшись с одним черным полковником, сумела забраться в такие места, где и мужчине трудно…

— Без эмоций, полковник, — сказало начальство. — Мы с вами не чай распиваем. Смог провалить операцию…

— Не я стрелял, а ваша Кроткова, — буркнул Аскольд, но начальство не любит, когда его перебивают, и потому оно стало барабанить пальцами по столу.

— Продолжай, — сказало оно, отступившись.

— Факт остается фактом, Сидорова жива…

— Не тяни, я понимаю, почему она жива. Уже нет резона убивать ее. Уже не остановишь.

— Главное — достать противоядие.

— Надо было не противоядие искать, а на пути этого…

— Поппифаг.

— Надо же придумать название. Уроды!

— Не мы придумали.

— Продолжай. Объясни мне по-человечески, почему ты ее не убрал с самого начала?

— С самого начала? За что? А потом было поздно. Ускользнула. Вы же знаете, что нет хуже любителей, они непредсказуемы. Профессионала я бы тысячу раз просчитал и снял его… Но главный фактор — ну гениальная баба, преклоняюсь! Кинуть такого гуся! Самого полковника Наронга.

— Не отвлекайся. Читал я объективку на твоего полковника. Большая сволочь. Но нас с тобой это не тревожит. Так что доставай противоядие. И без него не возвращайся. Ты понимаешь, что ты делаешь с мировой политикой?

— Никто, боюсь, не понимает.

Поэтому на некий день заточения к Лене снова пожаловал Аскольд.

— Ну и миазмы у тебя, — сказал он. — Пора выбираться на свежий воздух.

Лена встретила Аскольда равнодушно, тупо: она уже одурела от вони, духоты, насекомых — как удивительно, что человек может пережить все это и даже, если удается заснуть, видеть какие-то цивилизованные, даже радостные сны. Это возмущало — не утешало, а возмущало: хуже нет, чем проснуться и провалиться из веревкинской весны в гниль лесной темницы.

— Я тут тебе банан принес, — сказал Аскольд и протянул банан.

Ему была противна эта баба — удивительно, что совсем недавно он видел в ней прелестную, хоть и грубоватую женщину. Это было существо, не более того, все узники постепенно превращаются в животных. Если вам будут говорить о чистых, мужественных и причесанных узниках — это инсценировка, липа.

Аскольд ожидал от нее человеческого движения — отказа от банана.

Но Лена вяло протянула руку, взяла банан и начала его чистить.

— Я стараюсь объяснить тебе, — твердил Аскольд, — что ты на свете живешь не одна.

— А кто еще? — спросила она без издевки, без иронии — просто хотела для себя уточнить, кто же, кроме нее, живет на свете.

Аскольд знал, что у Лены опять подвело живот — ее мучил колит, а может, амебная дизентерия — черт его разберет. А при этом Аскольде приходилось терпеть — не пойдешь же к параше, что стоит в углу темницы.

Аскольд не смог сразу ответить на вопрос Лены — он понимал, что тут он бессилен. К каждому человеку можно подобрать ключи через родных, близких или любимых. А Лена была защищена своим сиротством. По ней — хоть все жители Земли помрут от простуды — все равно.

Аскольд судил профессионально, упуская из виду важный движущий мотив Лены — месть. Месть тем, кто убил Николая и Бориса, и спасение бесчисленных Николаев и Борисов, обреченных на смерть, если она за них не вступится.

— Мы с тобой живем в жестоком мире, — произнес он наконец.

— Вижу. — Она не улыбнулась.

— Мы никогда не сможем сделать его идеальным. Но он, видно, не хуже всех других миров.

— Каких? — тупо спросила Лена, но на этот раз Аскольд не стал ей отвечать, а продолжал свою мысль, чтобы не забыть, не сбиться.

— От того, что здесь, в Лаосе или Бирме, крестьяне выращивают мак, их дети могут пойти в школу, а они сами наесться досыта. Так что пойми диалектику — не бывает просто плохого или просто хорошего события. Для того чтобы вырастить, обработать мак, превратить его в опиум — многие и многие тысячи людей гнут спину и честно трудятся. Пойми же меня правильно и не старайся показаться романтиком — но еще тысячи людей, которые хранят, распространяют наркотики, тоже имеют детей и жен — и тоже их кормят. Это работа. Это часть экономики нашей планеты. И еще неизвестно, кого больше — тех, кто трудится, производит наркотики, или тех, кто их употребляет.

Тут Аскольд лукавил, но он не давал времени Лене подумать и возразить.

— Там, где есть, скажем, крысы, там существуют и собаки, охотники за крысами.

— Кто собаки?

— Я, к примеру, собака. Ищейка. Я положил жизнь на то, чтобы вылавливать наркотики, уменьшать вред от них, ловить особо наглых и опасных дельцов.

— Ты ловишь? А я думала, ты делаешь.

— Нет, я тебе уже говорил — я сотрудник особого отдела ФСБ. Я и мои товарищи рискуем жизнью, здоровьем — всем, чтобы в мире было меньше наркотиков, меньше бед и страданий и погибало меньше мальчиков.