Циклопы
Шрифт:
— А это вы себе зубы выбьете, Борис Михайлович.
— Коли что — новые вставлю. Не впервой. Давай колись, придурок, иначе — врежу.
Завьялов размахнулся! Тело взвизгнуло! Скатилось с лавочки, рухнуло на колени перед бомжарой и облапило его ноги:
— Не надо! Не надо! Вы ничего не понимаете!!
— А мне нечего понимать!! Я тебя сейчас, сука, убивать буду!!
Усиливая психологическую атаку, Завьялов уподобился панфиловцу с гранатой, вздел бутыль над головой…
— Не надо!!! — завизжало тело и отпрянуло, падая назад и закрывая голову локтями.
— Говори!!!
— О, Боже!! Я не могу! Я не имею права! Жюли этого не переживет!!
«Панфиловец» Завьялов опустил стеклянную «гранату», минуту занял размышлениями, в результате коих, предложил:
— Давай по пунктам. Ты что-то там талдычил о м о и х, зубах Кеша? Хочешь сказать, я могу их получить обратно?
Кеша убрал локти от лица, опасливо кивнул:
— Такая вероятность — есть.
— От меня что-то зависит?
— Конечно! Да!
— Что?
— В определенный час вы должны находиться в определенном месте. Больно вам не будет, обещаю.
Борис прищурился, подумал:
— А почему я должен верить, что ты не заманишь меня в ловушку? к каким-то там своим дружкам?
— Мой бог, Борис Михайлович, — поднимаясь с земли, заволновалось тело, — я тоже, своего рода — пленник! Я тоже, не меньше вас хочу — вернуться!
— Куда? — нахмурился Завьялов.
Иннокентий снова сделался упрямым. Борису показалось, еще немного и забудется, примет гордую наполеоновскую позу с мизинцем на бицепсе. Кеша оказался парнем не промах: ручки он таки скрестил, но пальчики благоразумно упрятал подмышками.
— Своим ответом я нанесу вам вред.
— Тайны, значит, — нахмурился Борис. — Смертельные секреты…
— Именно — так, — напыщенно кивнуло тело Кеша.
— И чем это грозит?
— Вам или мне?
— Обоим, идиот!
— Вы…, вам лучше об этом не знать. Я… получаю поражение в правах.
— Каких? — искренне удивился Завьялов.
— Вам лучше этого не знать. Вы просто будете выполнять все мои рекомендации, и все будет в порядке.
Если бы совсем недавно Кеша в его куртке и теле не рыдал на лавочке под фонарем, Завьялов, вероятно, проявил бы осторожность. Все друзья считали Борю умным парнем. Того же мнения придерживались и преподаватели во всевозможных учебных заведениях…
Завьялов понимал, что существуют тайны, к которым лучше не прикасаться даже краем. Убью точнее пули! держись от них подальше.
Но Кеша, даже в его теле выглядел абсолютным обсоском. Знакомые девушки в унисон твердили, что Боря свет Михайлович имеет быть исключительно брутальным типажом. Мачо, так сказать.
Мачо с Иннокентием внутри превратился в заурядную половую тряпку. В сопливую кликушу. Ботаника с чужого плеча. Мокрую курицу с накаченной задницей. Какого-то педрилу, если говорить совсем уж честно.
— Послушай, Кеша, — подходя к телу вплотную, похлопывая по спине, ласково произнес Завьялов, — я не вчера родился…
— Вы родились в одна тысяча…
— Не отвлекайся на фигуры речи! — прорычал Завьялов. — Слушай молча.
— Угу.
— Так вот. Я не вчера… Черт! Короче. У тебя что-то пошло не так, Иннокентий. Я прав?
— Угу, — не считая мычание разговором вслух, опять кивнуло тело.
— У тебя что-то пошло не так, — задумчиво повторил Борис. — Есть вероятность, что мы не выпутаемся?
Тело невразумительно повело плечами.
— Значит — есть. Паршиво. Ты можешь связаться со своим начальством и сообщить о произошедшем сбое в программе?
Кеша замотал головой.
— И что нам делать?
Завьяловское лицо, руководимое изнутри мокрой курицей, изобразило намек: мол, а я вам, господин хороший, уже докладывал: «Будете паинькой, всё разрешится ко всеобщему удовлетворению».
— Твоими бы устами…, - пробормотал Борис. Печально поглядел на освещенное крыльцо больницы, где ему навряд ли помогут, и приказал: — Карманы выворачивай, Иннокентий.
— Чего?
— Бабло, ключи от тачки и мобилу доставай, ушлёпок!
На мобильнике стояло четырнадцать пропущенных вызовов и десять эсемесок. Половина из которых принадлежала перу изобретательного в лингвистике Косолапова. Борис на ходу, скоренько прочитал послания, хмыкнул над наиболее изощренными эпистолярными оборотами…
Кеша трубочкой не баловался, на вызовы не отвечал, и это обнадеживало. Завьялов убрал мобилу в карман олимпийки, подошел к заснувшему на больничной парковке круто тюнингованному Порше…
Безупречные линии спорткара сочетались с оленями и замызганными трениками до безумия сюрреалистично. Завьялов представил, как растоптанные бомжеские кроссовки (из помойки!) будут прикасаться подошвами к чутким, безупречно послушным педалям. Трагически поморщился. Покосился на знатно разодетого Иннокентия в итальянских штиблетах…
Кеша жадно разглядывал автомобиль…
Да лучше сдохнуть! чем доверить родимую тачку э т о м у родимому телу!
Завьялов нажал на клавишу авто-брелка, заставил двигатель очнуться. Распахнув водительскую дверцу, буркнул:
— Залезай давай, ушлепок.
— А можно не ругаться? — разобижено поинтересовался Иннокентий.
Завьялов представил, что ругает самого себя — кивнул:
— Лады. Запрыгивай, Кешка. Домой поедем.
По дороге к дому, Завьялов философски размышлял о прихотях злокозненной судьбы, частенько отвлекался на Кешу, почти расплющившего нос о боковое стекло: Кеша разглядывал московские улицы с неуемной непосредственностью любопытного ребенка.
«Откуда же ты взялся, такой дикий?» — думал, удивляясь ни сколько Кешиной реакции, сколько самому себе в бомжатском теле.