Циклопы
Шрифт:
В какой-то момент показалось, что переусердствовал: в ушах застучал сумасшедший пульс кровотока, в носу как будто шар раздулся…
Борис отбросил мочалку. Открыл сливной клапан ванны, осторожно перебрался через край и медленно, придерживаясь стены, доплелся до душевой кабины в углу.
Завьялов вообще чрезвычайно редко залезал в наполненную ванну. Предпочитал контрастный душ, стремительные, как его жизнь процедуры.
…Холодная вода вернула тело в норму. Борис домывался уже в кабине.
Тело почти подчинилось новому хозяину, о рюмочке уже не намекало. Легкий тремор пальцев Борис списал на недавнюю ярость.
Прежде чем выйти из ванной комнаты, Завьялов нанес на морду лица густой зеленоватый слой тонизирующей маски. Едва не плюнул в зеркало — такая гуманоидная харя там сидела!! Одел банный халат, в коем утонул от макушки до пяток, и вышел к Кеше.
Хорошо, что не упал.
На диване перед уже включенным телевизором сидело НЕЧТО.
На мимолетный взгляд вполне — Завянь. При трезвом рассмотрении…
— Ты что с собой… Со м н о й наделал, дятел долбанутый?!?!
Пока Завьялов драил щеткой ногти, Иннокентий тоже не сидел без дела.
На журнальном столике перед ним лежала расхристанная Маринкина косметичка и кое-что еще из «бардачка»: пара тюбиков помады, тональный крем, духи и тушь.
Если бы Кешу равно заинтересовали и чулки…
Совсем Завьялов родное тело, конечно же, не удушил бы этими чулками…, но вариантов и без удушения хватает. Связать, к примеру, мог вполне.
Тело-Кеша испуганно и нежно дотронулся ладошкой до ежика волос, вздыбленного укладочным гелем с фиолетовыми блестками… Отдернул руку, словно укололся! Обиженно округлил глаза: а в чем, собственно, проблема, старичок?! я, вроде бы — старался!
По сути дела — правда. Постарался он на славу. Подвел глаза и брови, румянами побаловался. Губы подчеркнул карандашом — растушевал, поддал немного земляничного блеска.
Борис Завянь его трудами превратился в дивно румяного, глазастого и губастого юношу лет двадцати пяти. Из кордебалета.
Когда Завьялов унюхал еще и (реально и невинно!) позабытые духи бухгалтерши Людмилы Константиновны… Его совсем накрыло!
…- А что…?! А что такое?! — Тело-Кеша шустро бегало вокруг дивана. Низкорослый бомж Завьялов пытался зацепить его рукой через спинку, но постоянно промахивался, пару раз падал. — Я выбрал неправильный тональный крем, да?! Помаду?! Тушь?!.. А-а-а, отпустите, вы больно щиплетесь! Чего вы так разозлились?!?!
Минуты через две, запыхавшийся Завьялов, тяжело опираясь руками о колени и глядя на тело-Иннокентия исподлобья, просипел:
— Ты чо…, придурок. Смерти лютой ищешь?
Тело широко развело руками и вздело плечи до ушей:
— Не понимаю. Не понимаю, на что вы взъелись! Я взял вашу косметику без спросу, да? Я что-то…
— Какую мою, лошапед ты стебанутый!! Какую — мою?!?!
— Из тумбочки, — тело-Кеша пугливо вытянуло палец в сторону прихожей.
Кряхтя и охая, «бомж» Завьялов добрел до кресла и рухнул в него древней колодой.
Действительно — чего? Чего он взъелся? Лошапед Иннокентий увидел полный ящик бабского дерьма…, и что подумал?
Подумал, что Боря-Завянь каждый день перед выходом из дома марафет наводит. Земляничным блеском губы мажет. Тем белее: гонялся Завянь за собственным телом с зеленой тонизирующей масочкой на бомжатской харе.
Умора. Заснять на камеру — вся банда со смеху подохнет.
— Ты хотя бы брови мне не выщипывал? — хмуро разглядывая размалеванный «кордебалет», поинтересовался Боря.
— Ой, — прижал ладошку к груди Иннокентий. — Забыл. Мне надо было вам, Борис Михайлович, оформить брови?!
До гостиной доносились звуки: под душем прополаскивался и отфыркивался Иннокентий в чужом теле. Завянь его предупредил, что ежели по возвращению из душевой кабинки учует хоть чуточку богатых духов бухгалтерши Людмилы Константиновны — покончит его жизнь своим самоубийством.
Тело старалось. Отмывалось.
Завьялов потуже запахнулся в халат — отмытое бомжеское туловище подмерзало. Погоревал о том, что в шикарном салоне Аркадия Генриховича не было отдела домашней одежды. Халат — великоват, в подмышки поддувает… Завянь вообще халатами практически не пользовался. Ходил после душа голышом или, на крайняк, полотенце на бедра наматывал… А тут даже о капюшоне на лысой черепушке помечтал…
От двери донесся звонок домофона.
Черт! всполошился Завьялов. Сухой уже притопал, а Кеша в душе!
Пролетая к двери мимо зеркальной двери шкафа, Завянь на секундочку затормозил, оглядел облагороженную харю на предмет предательских остатков тонизирующей маски!
Быстро наслюнявил палец, удалил, оттер зелененькое пятнышко у уха!
…- Да, Полина Викторовна. Журнал принесли?.. Пускайте.
Сухой просочился в квартиру, как разведчик во вражеский генштаб.
С оглядочкой. На цырлах. Бдительно придерживая карман тысячедолларового пиджака. Беззвучно ступая ботиночками по той же цене…
— Мгм…, мне бы Борю…
— Давай что принес, — без лишних словопрений буркнул приведенный в божеский вид «пропоица», — Боря в душе.
— Ага, ага…, - тонкие губы Сержа зазмеились сладенькой улыбкой. Тело-Кеша мылся громко. Что-то напевал. — Но мне, как бы…
— Дурь давай, — строго проговорил Завьялов, на что Сухотский поднял брови. — Я родной дядя Бориса, он мне велел забрать у тебя «журнал».
— Но я бы хотел…
Старикан в халате великом размера на три, впечатления на Сержа не произвел. Покрутив головой и шмыгнув красненьким носиком, Сухой обошел утлого старпёра, выглянул за арку в гостиную… Услышал за спиной совершенно завьяловские интонации:
— Ты чо, глюколов позорный, нос «припудрил» и совсем, в натуре, нюх потерял?
Сухотский машинально втянул голову в плечи. Оглянулся — в прихожей только старикан, Завянь в душе распевает.
— Да что вы, дяденька! — изобразил смущение на всякий случай. — Я как бы к Боре с разговором…