Чтение онлайн

Шаги недовольного замерли. Полная тишина воцарилась в комнате. Я представил его лицо, наверняка вытянувшееся от непонимания, глаза, вглядывающиеся в пространство комнаты. Он прислушивался. Я выдержал паузу, давая ему время осмыслить, усомниться в собственном слухе. Потом второй импульс. На этот раз другой «шёпот», спрятанный внутри старого кресла, издал короткий, сухой скрип, будто по нему провели ногтем.

На этот раз последовала реакция. Резкая, отрывистая вибрация, он, наверное, дёрнулся или отшатнулся. Потом его голос, уже не бубнящий, а резкий и испуганный, прорезал окружающую его тишину. Он обратился к коллеге: «Эй, ты слышал?»

Ответом ему было лишь сонное ворчание. Напарник, естественно, ничего не слышал. Маленькая трещина между ними должна превратиться в пропасть непонимания. Один должен начать сходить с ума, другой считать его поехавшим параноиком.

Я ухмыльнулся в пыльном полумраке чердака. Улыбка получилась уставшей и безрадостной, как и всё в этом аду. Но это работало. Я перестал беречь силы. Пора было поднимать ставки.

Я послал следующий импульс, но уже не в одно, а в три своих устройства одновременно.

Из-под кровати, из развалившегося кресла и из щели в половице, с трёх разных сторон родился звуковой хаос. Один «шёпот» выл тонко и протяжно, словно ветер в печной трубе. Второй шипел, как разъярённая кошка. Третий бормотал что-то невнятное и бессвязное, будто чей-то бред в горячке. Звуки накладывались друг на друга, создавая жуткую, дисгармоничную какофонию, заполнившую всю комнату.

— Слышишь?! — уже почти кричал Недовольный, и в его голосе слышалась отчаянная истерика. — Да очнись, болван! Они повсюду!

Ответом ему был нарастающий, злой рёв здоровяка:

— Заткнись, придурок! Ты меня сейчас до ручки доведёшь! Кончай трепаться!

Но я не позволил бы ему «заткнуться». Пока они кричали друг на друга, я активировал оставшиеся «шёпоты», спрятанные в других углах. Комната буквально заговорила. Теперь звуки доносились отовсюду: с потолка доносился плач, из-за печки раздался сдавленный смешок, из тёмного угла шкафа послышались шуршание и щелчки.

Это уже не было случайным шумом. Это была осада. Атака на их слух, на их нервы, на их рассудок. Они замолчали. Я чувствовал через «Ухо» их тяжёлое, прерывистое дыхание. Они стояли спиной к спине, вглядываясь в дрожащие тени от керосиновой лампы, сжимая в белых от напряжения пальцах оружие, которое было бесполезно против призраков, внезапно населивших их дом.

Воздух в их комнате сгустился от страха. Я выдохнул и отпустил все «шёпоты» разом. Наступила оглушительная, звенящая тишина, куда более страшная, чем предшествующий ей шум.

Они не двигались, замерев в ожидании. Они будто понимали, что это затишье перед бурей. И в этом они были правы.

Теперь наступал черёд главного акта. Всё, что было до этого, всего лишь разминка. Я перевёл своё сознание на «Дрожащую Тень», чувствуя, как последние резервы воли устремляются в глиняную пластинку, спрятанную в самом тёмном углу их спальни.

«Дрожащая Тень». Согласен, название так себе, но в книге подобное устройство вообще не имело имени. Там был упор лишь на механику самого процесса. Я создавал его без надежды на успех, но вроде получилось.

С виду такая себе глиняная пластина, нагретая над пламенем свечи так, что одна из сторон стала матово-чёрной. Иглой я нанёс на эту поверхность сеть тончайших, почти невидимых каналов, это был не просто рисунок, а схема для управления светом. Принцип был не в создании голема, а в проекции образа. Пластина должна была не двигаться сама, а искажать свет вокруг себя, поглощая его и формируя в воздухе дрожащую, нестабильную тень. Чистую иллюзию, но требующую филигранного контроля.

Я перевёл своё сознание на устройство, чувствуя, как последние резервы моей силы устремляются в глиняную пластинку. В памяти всплыли строчки из книги, глава «О фантомах и миражах». Автор сухо, с множеством оговорок, описывал принцип «эфирно-световой проекции», создания стабильного иллюзорного образа за счёт тончайшего искажения света волевым импульсом. Теория была ясна, но практических указаний, как долго это может длиться, не было. Я был первокурсником, впервые запускающим сложнейший прибор, не зная, выдержит ли он нагрузку. И выдержу ли её я сам.

— Главное — чёткость концентрации, а не сила напора, — твердил я себе, как мантру, выдержку из книги. Но что выбрать, какой образ? Гигантский паук? Демоническая рожа? Нет. Эти ребята, бравшие заказ на подростка, были приземлёнными животными. Их бы не испугало неведомое, лишь то, что выглядит как часть их мира.

И образ пришёл сам, простой, как удар ножом, и жуткий, как незаживающая рана от него же. Тень человека без головы.

Я вложил этот образ в устройство, чувствуя, как глина на том конце жадно впитывает мой замысел, превращая его в проекцию для самого света.

И в углу их комнаты, где секунду назад была лишь пустота, свет сгустился, потемнел и обрёл форму. Это была расплывчатая дымка силуэта мужской фигуры в простой одежде. Но на месте головы зияла пустота.

Реакция была мгновенной. Я не мог видеть с помощью своих устройств, но по звукам и колебаниям в пространстве был способен ощущать всё происходящее внутри.

Тот, кого я мысленно звал Недовольным, издал звук, не поддающийся описанию — нечто среднее между криком и стоном. Он отпрянул, ударившись спиной о стену, и замер, уставившись на видение широко раскрытыми, полными чистого, животного ужаса глазами. Его рука с зажатым в ней ножом бессильно опустилась.

Бас, всегда такой уверенный, медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по силуэту, задержался на зияющей пустоте вместо головы… и он перестал дышать. Его могучая грудь замерла в полувдохе.

Они не кричали, лишь смотрели на эту немую, безголовую тень, и их реальность, выстроенная на силе, жестокости и примитивной логике, дала трещину, грозя развалиться вдребезги.

А я, сидя в сарае, чувствовал, как связь с Тенью истончается, становится зыбкой, как паутинка. Я не знал, сколько ещё продержусь. Секунду? Десять секунд? Но почти видел их лица. И понимал, что даже мгновения этого безумия хватило с лихвой.