Чтение онлайн

И стали они жить втроем в Танзании, неподалеку от туристического городка Аруша, на отлично обустроенном «научном хуторке». Хуторок располагался на стыке плантаций кукурузы, и охрана была общей — и для плантаций, и для исследовательского центра.

А главными ее друзьями стали три сторожевых ретривера и серый мерин Мартин.

Родители занимались эпидемиологическими исследованиями, а она… Ее возили в заповедники — Нгоронгоро, на озеро… Потом разрешили кататься на Мартине вокруг хутора. Иногда приезжали врачи — местные, продвинутые африканцы в белых сорочках, галстуках и со своими детьми, очень довольные и очень добрые люди, каких она на севере не видела. И англичане тоже наведывались, холодные и чопорные от мала до велика. В общем, она устраивала свою одинокую реальность, как могла. Потом, в самый черный день это ее умение быть одной очень пригодилось, чтобы не сойти с ума и выжить…

Через год после переезда в Африку родители хотели отправить ее в Англию, учиться. Но как раз началась мода на оффшорные школы, на учебный аутсорсинг. Родителям предложили поучаствовать в новом проекте — совершенно бесплатном и самом что ни на есть продвинутом. Что касается новизны научного рода, тут родители были фанатами прогресса — они сразу согласились. И вот в их домике, стилизованном под масайскую хату уровня «де люкс», появилось трюмо из плазменных панелей и специальная видео-приставка. Когда все включалось и работало, возникало ощущение, что ты сидишь в настоящем классе, а вокруг тебя сидят одноклассники. Учителя объясняли, давали задания на дом, могли вызвать к доске… И девочка по прозвищу Дрозофила вставала и, если надо было что-то писать на доске, то она вставала и поворачивалась спиной к учителю, смотревшему на нее с центрального экрана, потому что доска находилась позади… И была еще одна особенность: на каждом уроке практически все соседи менялись и похулиганить было невозможно, потому что каждый из них оставался у себя дома — кто в Москве, кто в Исламабаде, кто в Лагосе. Но и учителя тоже были далеко, что было немного радостней…

Языков она освоила кучу одним махом. Это тоже потом очень пригодилось — она быстро осваивала любой новый язык, необходимый при выполнении спецзадания.

— А потом — бах! И все. И говорить не с кем стало… — Дрозофила жестко сжала предплечье Страхова, опустила глаза и молчала долго, готовясь вербализовать самое главное — самую тяжелую психическую травму. — Все взяли и умерли. Представляешь?

Слез не было… Конечно, психологи неоднократнопроводили ее через вербализацию, и это нормально, что необходимость в ней периодически возникала вновь.

— Это практически невозможно себе представить, — проговорил Страхов. — Сколько тебе тогда было?

— Уже двенадцать. — По ее голосу можно было понять, что первый «кордон» преодолен. — Знаешь, такие мечты в детстве бывают. Хочу, чтоб я была в мире одна и больше никого — и тогда можно делать, что хочешь, и брать себе все, что хочешь. У меня такие мечты там, в Танзании, часто бывали. И вот оно!.. Ты знаешь, нет ничего страшнее этой мечты, если она начинает сбываться.

— Это уж точно, — кивнул Страхов, вспомнив вдруг про Лизу, лежащую ледяной мумией в Капотненском темпоре, и про сына, занятого учебой в престижном цюрихском лицее… и про Анну тоже, вокруг которой выбивают в этом благополучном и счастливом мире всеобщего Равновесия одного за другим тех, на кого можно хоть ненадолго положиться.

— Знаешь, я на уроке сидела. Литература была, и учитель рассказывал про Маугли. Ничего себе совпадение, а?.. И вдруг так собаки заскулили наружи. И Мартин заржал жалобно. Я подумала, что гиенны пришли… Они в засушливое время иногда приходили по ночам, всякие отбросы искали. Но почему днем? Я почувствовала что-то нехорошее, встала из-за парты и пошла на улицу. Учитель меня окликнул, помню… по имени. Он был последний тогда, кто меня по-русски позвал, по имени. Я сказала, что сейчас приду. Там, на улице, вроде ничего опасного не было. Я пошла в этот, в научный корпус. И, в общем, видишь… Они оба, рядышком, за микроскопами как сидели, так и сидели… Как заснули. Рядом с микроскопом голову на руку положили — и решили поспать… Я подошла… Они не спали. Они как будто там всматривались в предметные стекла снизу, будто с другой стороны хотели рассмотреть эти их препараты… Всю жизнь смотрели на них сверху, через микроскоп, а теперь вдруг решили снизу… будто весь мир перевернулся. И внимательно так смотрели…

Страхов крепко обнял Дрозофилу за плечо и осторожно встряхнул.

— Ничего, ничего, — сказала она. — Скоро уже все… Знаешь. Я сразу поняла, что их уже нет и что я теперь одна. Я тогда даже не испугалась и не плакала. Одна и есть одна. Как оборвалось. Наверно, я предчувствовала, что этот переезд из Питера чем-то таким ужасным закончится… Сначала я хотела пойти на ферму за помощью, но было жалко оставлять Мартина одного, я поехала на нем так, без седла. Наши собаки за мной увязались, это было хорошо, спокойнее. А на ферме я увидела то же самое. Все, где работали, там и остались… И смотрели куда-то очень внимательно, как будто что-то видели страшное, что я сама не видела. Я подумала, что весь мир такой стал, вернулась… а там уже другой урок. Химия! Учитель-индиец увидел меня и спрашивает, почему опаздываю и почему рабочее место не готово. Я ему говорю, что тут все умерли и меня нужно скорее отсюда забрать, а то, наверно, скоро гиенны придут… Он сначала даже не понял, переспросил. Тогда я сказала, что мои родители, наверно, умерли, а на ферме все уж точно умерли, и никого больше нет.

Учитель, который вел урок то ли из Бангалора, то ли из Кейптауна, попросил ее никуда не уходить и сказал, что сейчас же свяжется со спасательными службами. Он еще спросил, где она находится, но тут вся аппаратура погасла, и включить ее оказалось невозможно.

Она понимала, что лучше остаться на «хуторе», но оставаться при мертвых родителях она не могла и уехала, взяв с собой только рацию. Логичней было добраться до Аруши в надежде на помощь или хотя бы на тамошние более мощные средства связи. Но она очень боялась увидеть много мертвых людей, внимательно рассматривающих что-то невидимое…

Буша, саванны она не боялась и поехала в сторону масайских поселений, которые знала. Везде было то же самое. Только на одном хуторе не было совсем никого, хозяева куда-то ушли из хижины и вернуться не успели. Осталась только пара привязанных к ограде ягнят. Их потом сожрали собаки, но тут уж ничего не поделаешь, есть собакам было нечего. И потом они больше недели стойко, геройски держали оборону от гиенн. Зато им с Мартином можно было продержаться там, наверно, всю зиму — около круглой, серой от глинистой пыли масайской хатки, в ямах, было припасено на зиму много овощей, корнеплодов, она научилась есть их сырыми. На первую неделю хватило и фруктов. Неподалеку был колодец.

От этого, ставшего своим, масайского хутора она никуда не отходила, потому что от других хуторов порывы ветра приносили вонь гнилого мяса, мертвечины, и там по ночам жутко буянили и орали гиены.

А потом прилетел вертолет. Он поднял целую бурю. Все было в серой пыли, ничего не видно, и собаки очень долго не могли уняться. Такую страшную птицу они никогда не видели.

— За мной прилетела сама «королева»… Я оказалась уникальным случаем. Они так и не смогли выяснить, как это у двух креаторов ребенок вырос с нейроструктурой аута… Да, какая теперь разница! Главное — это спасло меня от энигмы. Хотя, что лучше, кто знает… Может, лучше было быстренько так исчезнуть с лица земли вместе со всеми крестьянами и скотоводами… Мы там, когда жили, вообще, не заметили, как наступило Равновесие — как помнили все, так и остались помнить, а за брендами мои родители никогда не гонялись. И на рекламу у нас всегда стояли блокировки… И, знаешь, песни все одни и те же папа с мамой по вечерам пели. «Милая моя, солнышко лесное…» — ты такое помнишь? Это что, вообще?

— Да что-то туристское… — ответил Страхов. — Я авторской песней никогда не увлекался.

— А еще «Виноградную косточку в теплую землю зарою…». Жутко тоскливо.

— Был такой Булат Окуджава, хороший поэт, — правильно ответил на классический викторинный (4 кредитных юэна) вопрос креатор Страхов. — Ты права, тоску он умел нагонять.

— У тебя что, десятый уровень? — уважительно поинтересовалась Дрозофила.

— Пока что «восьмерка» с двумя плюсами, — не смутившись, признался Страхов.