Дар

Я пнул колесо. Колесо печально звякнуло.

— А говорил — до Москвы доедет!

Гоблин-водитель пожал плечами. Снял кожаную фуражку, отёр зелёный лоб и сказал философски:

— Не доехала.

Наша антикварная машина застряла в каше из снега. Над капотом завивался дымок.

Я огляделся. Унылый зимний пейзаж, даже Пушкин не сказал бы, что это очей очарованье.

Заснеженные поля вокруг, у обочины торчат чёрные стебли бурьяна, голая рощица вдалеке. Ещё дальше, за рощицей, виднеются крыши избушек, над крышами стоят серые хвосты дыма — топятся печи.

Эльфийка выбралась из машины. На обочине, среди снега и мёрзлых кустов, она смотрелась заморской птичкой. Тоненькая, изящная, на огненно-рыжей голове крохотная шапочка с пером.

— Слуга, почему не едем?

Гоблин почтительно склонил голову.

— Машина сломалась, госпожа. И бензина едва-едва…

— Так покупай!

Гоблин жалостно посмотрел на меня. Я тяжело вздохнул. Сказал:

— Здесь нет бензина. И новых машин нет. Повезёт, если найдём попутную телегу.

— Так пойди, купи телегу!

Мы с гоблином переглянулись.

— Да, госпожа, — покорно ответил гоблин. Запахнул куртку на тощей груди, повернулся к деревне. — Как скажете.

Я сжал зубы. Проклятая дура. Чёртов гоблин. Дурацкая дорога.

***

Мы ехали в столицу. Императорский тракт раскручивался под колёсами, убегали назад верстовые столбы. Давно пропали из виду купола городских храмов и башенка на крыше почтамта.

А я-то думал, когда прыгал в машину прекрасной эльфийки, что вот оторвёмся от погони — и всё! Только завернём за угол, и потеряют нас из виду мужики с револьверами и охотничьими ружьями. Перестанут палить в спину, кричать, руками размахивать.

В лицо ведь меня никто толком не видел. Темно было, и лицо сажей замазано. Никто не скажет, что офицер Дмитрий Найдёнов — тот самый злодей с бомбой. Дай только до шефа добраться, всё ему рассказать. А там разберёмся, кто виноват…

Так я думал всё время, пока машина по городу катила. Ну да, надо же подальше отъехать… Потом смотрю — особняк миновали, где дом невинных лилий. Бордель то есть, с полукровками. Вот и окраина показалась, потом поля замелькали, все в снегу.

«Стой, — кричу, — проехали!»

А эльфийка, что в тело Альвинии вселилась, даже ухом не повела. Сидит, глазами сверкает, на дорогу уставилась. На меня ноль внимания.

Шофёр-гоблин только ухом дёрнул, рулит себе молча.

Взял я Альвинию за плечи, к себе повернул, тряхнул как следует. Ух, как она глазами сверкнула! Я же ведь сразу не понял, кто это. После той суматохи в доме полицмейстера, когда бомба взорвалась, люстра грохнулась, а эльфы в гляделки играли и друг дружку рвали на части — пойди разбери, кто есть кто. Вроде Альвиния, а вроде нет.

Тряхнул я её, она на меня глянула — как гвоздями к месту прибила. Лицо Альвинии, а глаза жуткие. Два колодца, внутри синева без дна.

«Не бойся, мальчик, — сказала эльфийка. — Сиди смирно». Ну я и сел смирно. Хотел шевельнуться, да не выходит. Хочу сказать — горло перехватило.

Так мы долго ехали. Потом меня маленько отпустило. Смотрю — назад уже не повернуть, поздно. Из машины выпрыгивать смысла нет, пешком до города не дойду.

Откашлялся я, говорю: «Альвиния… или как вас теперь… Я офицер полиции. У меня дело важное, о взрыве поезда. Куда мы едем? Мне нужно обратно!»

Страшная эльфийка, что в Альвинию вселилась, говорит холодно: «Я еду в Петербург. Твоё дело для меня неважно. И обращайся ко мне — пресветлая Иллариэль». Сказала, как отрезала.

Стал я спорить, она опять на меня глянула своими глазами-колодцами, и я онемел. Хочу сказать и не могу.

Потом стемнело, мы на ночь в придорожном трактире остановились. Но и там я слова сказать не мог. Всем эльфийка распоряжалась. Да так, будто сама царица в гости заглянула. То ей не так, и это не эдак… Если бы я деньги из потайного кармана не достал и трактирщику не показал, не знаю, как бы дело обернулось. А так и переночевать дали, и накормили как следует. Зато содрали с нас по царски — за эдакие замашки.

Едва рассвело, шофёр-гоблин запасную канистру с бензином достал, машину заправил, мы дальше поехали.

Так я и молчал всю дорогу, глядел, как верстовые столбы мелькают. Пока в сугроб на обочине не влетели.

***

Гоблин курку запахнул, зашагал к деревне. Эльфийка в машину забралась, нос в воротник уткнула — злится.

Вдруг слышу — колокольчики звенят. Звонко так, как комар над ухом пищит. Только я подумал, что это от голода, на дороге тройка показалась. Белый коренной, две пристяжные в яблоках.

Быстро скачет — раз, и уже рядом с нами. Снежные комья во все стороны, копыта мелькают, бубенцы звенят, заливаются. Санки все из себя богатые, тёплые, кучер важный, борода как у деда Мороза. Вот как зимой ездить надо!

Я руками замахал. Голосую, типа.

Тройка мимо пронеслась, вдруг слышу — кучер кричит:

— Тпр-р-ру! Стой, родимые!

Лошади зафыркали, встали. Ногами переступают, гривами трясут — красавцы.

Из санок слуга выскочил, барину руку подал. Но хозяин и сам выбрался, на слугу даже не глянул. Молодой барин, при деньгах, сразу видно. Шуба богатая, лицо сытое, румяное.

— Господа! — восклицает, а сам нашу машину глазами так и обшаривает. Конечно, не каждый день такое диво на дороге встретишь. — Господа, что случилось?

По шофёру-гоблину только взглядом скользнул, на меня посмотрел, нос сморщил — не поймёт, что за гусь в чёрной тужурке. Слуга или хозяин?

Тут наша пресветлая Иллариэль из машины выглянула. Барин увидал эльфийку, глаза заблестели.

— Сударыня, позвольте представиться — помещик Хлынов, Степан Петрович.

Альвиния, то есть лже-Альвиния, из машины выплыла, как лебедь, глаза бездонные подняла. Помещик Хлынов аж поперхнулся. Кадыком задвигал, откашлялся, говорит: