Дар
Шрифт:
— Найдёнов… университет… закончил с отличием… буен, задерживался… под негласным наблюдением… отмечен печатью… Что?
Эльвийка выпрямилась, сказала резко:
— Прикажите раздеть.
Князь пожал плечами, сам ухмыляется. Скомандовал:
— Раздеть!
Стащили с меня одёжку, подняли на ноги. Эльвийка вокруг меня обошла, смотрит, как на музейный экспонат. Зашла за спину, остановилась. Слышу, вздохнула тихонько. Это она печать у меня на лопатке увидела.
Пробормотала, так тихо, что только я услышал:
— Странно… как странно…
Потом кашлянула, говорит:
— Да, вижу печать. Обычная запирающая печать, ей клеймят в сомнительных случаях.
— Печать, может, и обычная, — отвечает князь, а сам улыбается, как акула. — Зато понятно, как мерзавцы охрану обошли. Запретная магия, вот это что! Сей же час государя поставлю в известность. А вы уж, пресветлая Эннариэль, донесите до его сияния господина Домикуса, что его подданные совсем от рук отбились!
Повернулся ко мне, рявкнул:
— Одеть, увести! В камеру мерзавца!
Потёр руки, бросил довольно:
— Ну вот и дело, считай, раскрыто. Пойду, доложу немедленно. Государь в нетерпении — вестей ждёт.
— Я бы на вашем месте не торопилась, — сказала эльвийка. — Дело ещё не закончено.
Князь в ответ только плечами пожал.
Меня протащили мимо них, и я заметил взгляд Эннариэль, когда меня вытаскивали в дверь. Нехороший такой взгляд.
Проволокли меня по коридору, втолкнули в камеру. Упал я на пол, лежу, всё болит, голова раскалывается, в носу кровища хлюпает, губы распухли, рёбра ноют…
Но мне не до этого. Что за дела? На меня, значит, целая папка с бумагами и фотокарточкой имеется, и я там числюсь в неблагонадёжных? Как же меня тогда в полицию взяли? Или правду сказал покойный народоволец — я предатель, тайный агент? Выдал всех товарищей и в провинцию смылся?
Обхватил я руками голову, лежу, холодею от таких мыслей. Вот если бы знать, как там на самом деле было! Но нет, молчит бывший хозяин тела Дмитрий Найдёнов, отличник учёбы и выпускник полицейской школы. Ни слова, ни мысли. Разбирайся сам, как знаешь.
Постой-ка… Погоди, Димка… Как эльвийка дядьку этого назвала? Князь Васильчиков? Андрей Михайлович?
Вспомнил я блестящего офицера Митюшу, что меня с бомбой в дом полицмейстера прийти уговорил. Кто меня убийцей-народовольцем перед всеми выставил. Того, что стоял надо мной с револьвером и шептал тихонько: «вы мне подходите, господин Найдёнов… ваша губерния должна быть закрыта… Вы бы поняли, будь у меня время всё рассказать…»
И звали этого офицера, блестящего и красивого, Дмитрий Андреевич. По фамилии Васильчиков.
Так что, выходит, злобный князь Андрей Михайлович — его папаша, к гадалке не ходи.
Вот так дела! Берегись, Димка Найдёнов. Не знаю, что они задумали, но ты в их в планах точно лишний.
Глава 4
Сколько я так в камере просидел, не знаю. Счёт времени потерял. Пить хочется, сил нет. Губы потрескались, коркой покрылись. Чуть шевельнёшь — лопаются. И темнота. То ли глаза от голодухи и побоев ничего не видят, то ли просто тюремная тьма. Жутко мне стало, чего уж там.
Помню, как-то нам экскурсовод в Петропавловской крепости доказывал, что всё чинно-благородно было в царские времена. Никто узников не пытал, кормили-поили, разве только гулять не выпускали… Ага. Посидел бы тут, сразу узнал, какой бывает обед по расписанию.
А вот и бред начался… В темноте появилась ослепительная вертикальная полоса. Дверь открылась, вошла наша эльвийка, с которой мы в Петербург приехали — пресветлая Иллариэль. В руке фонарь небольшой на петле, в одну свечу, эльвийка его внесла и на пол поставила. Дверь закрылась за её спиной.
Иллариэль подошла ко мне — да тут и идти-то некуда — сделала шажок, остановилась. Говорит:
— Это не бред, мальчик. Встань, мне неудобно смотреть на тебя.
Приподнялся я, она руку протянула, лоб мне потрогала. Настоящая рука, тёплая. Живая!
Пощупала эльвийка мне лоб, прямо как мамаша, выпрямилась:
— Я велела тебе сидеть в гостинице!
— Я…
— Я велела сидеть и не высовываться! — оборвала она. Сама злая, глаза сверкают в полутьме, как у совы. — Зачем ты пошёл в Летний сад?
Ответить мне опять не дала, говорит, уже тише:
— У нас мало времени. Слушай внимательно. Я поговорила с Эннариэль. Она меня ненавидит, но мы одна семья. Я попросила, она обещала тебе помочь.
— Почему? — спрашиваю. — Зачем я вам нужен? Мы, полукровки, для вас пыль под ногами. Расходный материал.
Эльвийка вздохнула.
— Ты до сих пор ничего не понял? Я делаю это ради твоего отца. Я обещала позаботиться о тебе.
Ничего себе! Она обещала. Хороша забота…
— Это полицмейстеру что ли, Ивану Витальевичу, обещали? Любовнику вашей подруги? Спасибо, позаботились!
Пресветлая Иллариэль брови подняла, посмотрела, как на дурачка.
— Моя подруга тебе сказала, что ты её сын?
— Нет, но я и так догадался, — отвечаю.
Нет, ну ясное дело, прямо мне ничего не сказали. Но что тут понимать? Так намекнули, что дальше некуда. Куда уж яснее.
— Бедняжка… — тихо произнесла эльвийка. — Она была верной до конца…
Взглянула на меня, глаза блеснули:
— Нет, моя подруга, та, которую ты знал как хозяйку Дома невинных лилий, не была твоей матерью.