Дар
Шрифт:
Потом, уже на рассвете, покатили в номера. Или как это называется. Сняли роскошный номер и завалились в кровать.
***
Проснулся я — башка трещит. Занавески на окнах тяжёлые, плотные, но в щёлочку видно, что день. Ох ты ж ёшкин кот! Посмотрел вокруг — мой кузен Кирилл спит, как убитый. Видно, что хорошо ему, будить не надо. Моя девчонка, танцовщица, свернулась клубочком, посапывает. В номере бардак, кругом бутылки пустые, бокалы на полу валяются, между чулочков и шарфиков. На стенке — с развесистых оленьих рогов — свисают подштанники, рядом болтается дамская туфелька. На тарелках засохшие устрицы. Блин, сколько этих тварей я вчера слопал? Оторвался за всю жизнь…
Тут я заметил, что певички, Ангелины, нет в номере. Ни на кровати, ни под кроватью, нигде. Пересчитал туфельки — все на месте. Платье на спинке стула висит. Что она, прямо так пошла?
Надел я подштанники потихоньку, чтобы никого не разбудить, приоткрыл дверь. В коридоре тоже никого. Прислушался — за углом, где лестница, вроде разговаривает кто-то, слов не разобрать.
Прокрался я к лестнице, прислушался. Слышу, шепчутся:
— Это всё? Мне мало!
— Сейчас нет, позже.
— Мне надо сейчас!
Выглянул осторожно, вижу: на лестнице Ангелина, в простыню замотанная, босиком. Рядом с ней какой-то мужик подозрительной наружности. Что-то в руках у них, свёрток маленький. Ангелина шипит, как змея:
— Этого мало!..
Мужик её за локти схватил, лицом к ней сунулся, тоже шипит:
— Заплати, тогда получишь! Что с тебя толку? Где товар?
— Я расплачусь… Скоро…
Не стерпел я, выскочил на лестницу, мужика лбом об стенку треснул, тот даже дёрнуться не успел. Мужик обмяк, под ноги свалился.
Ангелина замерла, на меня глаза вытаращила. Я ей:
— Это что, твой дилер?
— Кто? — бормочет она.
— Травка? Кок? Запретные вещества? Кто этот хмырь? Отвечай!
— Пожалуйста, Дмитрий… Не надо! — Ангелина заплакала. — Не надо! Не лезьте в это дело! Умоляю…
— Не скажешь, я тебя отволоку куда следует. Прямо сейчас, в простынке.
Она вдруг затихла, слёзы утёрла, говорит хмуро так:
— Не отволочёте. Хотели, уже бы тащили. И мундир ваш — маскарадный.
— Зато твой маскарад настоящий, — говорю. — Может, мне твоему хозяину сказать, какая зелёная птичка у него песенки поёт?
Она вздрогнула, головой мотнула:
— Он и так знает. Все деньги забирает за молчание.
— Ага, а тебе, значит, на дурь не хватает? А Кирилл знает, кто ты такая? Мне сказать ему?
Тут она снова зарыдала. Простыня свалилась с неё, сама упала на коленки, ноги мои обхватила:
— Нет, не говорите ему! Он мне дорог, он меня любит! Вы ему друг, обещайте, что не скажете!
Хотел я руки её от себя отодрать — не получается.
Слышу, рядом кто-то кашлянул. Кирилл. Смотрит на нас, сам в одних подштанниках, в руке — бронзовый подсвечник.
— Ну ты шустёр, брат… — и шагнул ко мне.
Ангелина взвизгнула. Мужик, что лежал мешком у наших ног, вдруг вскочил, подхватил со ступенек свёрток с дурью, и бросился бежать.
Глава 17
Ангелина простынку подхватила, закуталась, бросилась к моему кузену. Плачет:
— Милый, это не то, что ты подумал!
Ага, вот прямо так надо говорить, когда тебя в пикантном виде с другим мужиком застукали.
Кирилл её отодвинул, ко мне шагнул, у самого глаза мутные, опухшие. Сразу видно — нехорошо человеку. Но подсвечник держит крепко, а штука эта увесистая.
— Всё в порядке, кузен, — говорю. — Я у твоей барышни травку отобрал. Для твоей же пользы.
— Я тебе сейчас покажу травку, — Кирилл махнул подсвечником. — Я тебе сейчас покажу — барышня!
Увернулся я от удара, только ветер рядом с головой просвистел. Отскочил на площадку, кузен за мной.
— Остынь, — кричу, — хватит!
Он будто не слышит, глаза бешеные стали, так и хочет мне башку разбить. Я снова увернулся, пропустил его мимо, подтолкнул в спину. Он по ступенькам поехал, подсвечник выронил, ухватился за перила. Подсвечник по ступенькам громыхает, катится.
Кирилл развернулся, рыкнул:
— Убью!
Ангелина рыдает, просит:
— Ах, перестаньте! Ах, Дмитрий, оставьте его, я сама виновата! Милый, прости его, он не виноват!
Кузен мой от её слов ещё больше разозлился. Рычит:
— Без году неделя, а уже чужих девок лапает! Я тебе башку разобью! Ублюдок!
— А ты недоносок, — отвечаю. — Над тобой даже Елизавета Алексеевна смеётся.
Он аж взвыл от такого. Одним прыжком взлетел по ступенькам, свалил меня с ног. Мы покатились по полу. Он пытается меня в захват взять, сразу видно — классической борьбе обучался. Или как это здесь называется. Здоровый, как кабан, чуть не придушил. Ну, меня так просто не скрутишь.
Вывернулся я, перекатился, и его ногу ухватил на болевой.
— Хватит! — ему кричу.
Кирилл пыхтит, вырваться хочет, но не выходит. Слова всякие говорит, от такого знатного перца даже больно слышать.
Тут его личный слуга нарисовался. Стоит рядышком, лицо кислое, спрашивает:
— Ваша милость, Кирилл Михайлович, вам помочь?
— Нет! — рычит его хозяин. — Я его… своими руками… Тварь… инородец… эльвийский ублюдок…
Тут уже я разозлился. Выпустил гада, вскочил, пнул его в задницу ногой, говорю:
— На себя посмотри. Только по бабам бегать да вино хлебать умеешь. Убийца устриц!
— А-а-а! — вскочил мой кузен на ноги, лицо бешеное.
Ну давай, думаю, иди сюда, я тебе покажу, кто здесь ублюдок.
Ангелина к нему кинулась, в руку вцепилась, повисла. Слуга кричит, умоляет:
— Нет, не надо, хозяин, одумайтесь!
Еле удержали.
Остановился кузен, подышал тяжело, кадыком подвигал, говорит:
— Дуэль. До крови.
Слуга ему:
— Кирилл Михайлович, запрет же…