Чтение онлайн

Таинственный этот отец, имя которого только было упомянуто в венчальном свидетельстве, в котором он прописан не как шляхтич, — нигде более не показывается в бумагах. Валек, однако ж, надеялся узнать что-нибудь больше от старых людей в Турове. Вероятно, под покровом этой тайны скрывалась и не драма, но все-таки нечто, о чем необходимо было знать сыну. Почему же доктор, которому должна была быть известна причина отлучки егс отца, никогда не вспоминал даже об этом?

— Все это необходимо объяснить во что бы то ни стало, — подумал Лузинский, — я в этой неизвестности жить не могу. Если даже отец и провинился в чем, то вина не падает на меня, а может быть, он пал жертвой клеветы, преследований, несправедливости.

Видя, что пани Поз не думает присылать ему кофе наверх (может быть, это входило в особый расчет прекрасной вдовы), Валек пошел в ее комнату и застал ее без обычной повязки, бледной, интересною и довольно старательно одетой. Она чрезвычайно радушно встретила его. Первый раз пришло Лузинскому в голову, что ему могли расставлять сети, и он, как человек практичный (несмотря на гений), решился быть осторожным.

Пани Поз велела подать кофе, который и принесла улыбающаяся Юзя.

— А знаете ли вы самую свежую новость? — спросила вдова. — Скальские продали дом и аптеку.

— В самом деле? Когда? Кому? Так скоро?

— Конечно, удивительнее всего эта неожиданность, — продолжала вдова, с чувством смотря на Валека, который опустил глаза из предосторожности. — Вчера, говорят, к ним приходил доктор Милиус по поручению незнакомца, который недавно здесь поселился, и они порешили с двух слов.

— Не думаю, — сказал Валек, — это болтают от нечего делать. Зачем бы покупать незнакомцу аптеку?

— Говорят, что он где-то и сам в Америке был аптекарем.

— Из Нью-Йорка приехал в наш город заводить аптеку? Ха-ха-ха! Не верьте, этого быть не может.

— Так говорят. Кажется, Скальские ищут деревню, или даже нашли.

Лузинский хохотал до упаду.

Он, может быть, имел некоторые причины к смеху, но на этот раз ошибся в своем скептицизме, ибо против всякого вероятия, дело было так, как рассказывала его хозяйка.

Но мы оставим молодого человека за сытным завтраком наедине с хорошенькой хозяйкой (на которую посматривала любопытная Юзя сквозь замочную скважину) и пойдем за доктором.

Милиус, несмотря на свое горе, поплелся в аптеку по желанию Вальтера. Мы уже знаем, что Скальские решились сбыть и дом, и дело. Старик отец, понуждаемый детьми, не найдя покупщика в городе, собирался в Варшаву. Вещи уже были уложены, место в дилижансе запасено почтмейстером; семейство с нетерпением ожидало и поездки, и ее последствий, как под вечер в так называемую канцелярию Скальского вошел пасмурный Милиус и молча опустился на диван, стоявший у двери.

С тех пор как Скальский решился продать аптеку, он не считал уже себя обязанным оказывать прежнее уважение Милиусу, а потому он почти оскорбился этим бесцеремонным приходом, и в особенности тем, что доктор прямо сел, не проговорив даже обычного приветствия. Правду сказать, последний гораздо больше думал о своем горе, нежели о поручении.

— Значит, я первый должен вам сказать "добрый вечер"? — спросил как бы насмешливо аптекарь.

— Разве мы знакомы со вчерашнего дня, чтоб заниматься подобными формальностями? — сказал холодно Милиус. — Эх, старина! Я пришел за делом, а не для того, чтоб желать тебе доброго вечера.

— Если за аптечным делом, то извините, я уже не занимаюсь аптекой, — возразил Скальский.

— С чем и поздравляю, — сказал доктор, — значит, ты догадался, что тебе это давно следовало сделать, ибо у тебя нет ни способностей, ни призвания к ремеслу.

— К ремеслу? Скорее к искусству, — поправил Скальский.

— Ну, хоть и к искусству, — молвил доктор. — Значит, ты продал и аптеку, и искусство?

— Нет; но завтра еду в Варшаву, где ожидает меня контрагент.

— Хорошо. А что тебе дают?

— Что дают? — повторил Скальский в смущении. — А для чего вам это?

— Может быть, я дал бы больше или меньше.

— Но ведь доктор не может быть аптекарем.

— Но я могу иметь аптекаря. Представь себе, Скальский, как выгодно иметь в руках аптеку, кормить пациентов без меры лекарствами и класть в карман деньги и за визиты, и за медикаменты! А?

Скальский посмотрел на Милиуса с изумлением; он ничего не понимал.

— К чему эти шутки? — сказал он.

— Я нисколько не шучу относительно приобретения аптеки! — воскликнул доктор. — Конечно, сам я ее не куплю, но серьезно, У меня есть покупщик. Что за нее возьмешь?

— Серьезно? — спросил Скальский.

— Без шуток.

— Вот ведомость, — сказал смягчившийся неожиданно аптекарь, — здесь цены материалам показаны самые умеренные. Кладовая наполнена: нет медикамента, которого бы вы не нашли, — выбор отличный, и все это свежее. В доказательство скажу, что я ежегодно сам ревизовал все в подробности и что только было испортившегося — без сожаления выбрасывал в канаву.

— Знаю, — отвечал доктор, — потому что в прошлом году выбросил ты nux vomica, которую дети подобрали и едва не отравились.

— Правда, правда, — прибавил с жаром аптекарь. — Покажи мне другого аптекаря, который принял бы подобную жертву для славы своего заведения!

Доктор улыбнулся, развернул ведомость и взглянул на нее.

— А что же будет стоить дом? — спросил он.

— Цена не очень велика, скажу, не хвастая! — воскликнул аптекарь, в сущности, любивший похвастать. — Потому что это не дом, а настоящее маленькое палаццо, устроенное с таким комфортом, какого не найдешь в деревне. Угодно посмотреть?

— Ты забываешь, любезный Скальский, что твой дом я знаю так же хорошо, как и тебя.

— Вот ведомость и цена, — сказал аптекарь.

— А вместе это составит порядочную сумму, — сказал доктор, складывая обе стоимости. — Уступишь что-нибудь?

— Ни гроша! — отвечал Скальский.

— В таком случае не продашь, — заметил холодно Милиус, положив бумаги и потянувшись за шляпой.

Скальский смутился.

— Подожди, — сказал он, — поговорим по-человечески.

— Нет, любезнейший, — прервал Милиус, — я знаю, что это значит, по-человечески: будем несколько часов надрывать горло, стараясь склонить друг друга, — ты рассчитывал взять больше, а я дать как можно меньше. Мне это не с руки. Ты меня знаешь и знаешь, что я желаю тебе добра, что я никому в жизни не намерен вредить и не хочу пользоваться ничьим неблагоприятным положением. Говори последнюю цену: если можно, я дам, а нет — так нет!