Чтение онлайн

Условие заключили в несколько минут, и Гельмгольд подписал его. Опустив глаза, стыдливо взял бумагу достойный Клаудзинский, еще раз пробежал и, прежде чем положил ее в карман, с чувством обратился к барону:

— Даю честное слово, пан барон, что я растроган. Судя по наружности, люди могли бы обвинять меня в жадности, в желании поживы, но видит Бог (здесь он устремил глаза кверху), сколько я в это имение вложил труда, могу сказать, жизни…

— Я это понимаю, — подхватил барон, — и потому, как вы сами видели, я сразу вошел в ваше положение.

— Вы благородный человек, и мне приятно услужить вам. Они пожали еще раз руки друг другу; барон попрощался, расплатился в лавке и, закурив сигару, вышел на улицу.

Игра начиналась.

Гельмгольд шел, обдумывая, как бы лучше повести дело, и тотчас же хотел написать к матери, конечно, обиняками, об успешности предприятия.

Он и не догадывался, что пан Рожер следил за ним, и чрезвычайно удивился, когда, едва присев за письмо, услыхал стук в дверь, вслед за которым вошел молодой Скальский.

В свете принято встречать подобного неприятного гостя как можно радушнее, чтоб тот не догадался, что его проклинают в Душе. Приятеля можно принять иногда холоднее и быть с ним откровенным.

Барон вскочил с места и начал с таким чувством пожимать протянутую руку, точно приветствовал избавителя. Пан Рожер отлично понял это и начал извиняться.

— Помилуйте! — воскликнул барон. — Напротив, я в восхищении. Принялся было писать к матушке, но это не к спеху.

— Что же вы у нас здесь поделываете?

— Признаюсь вам, пан Рожер, — отвечал Гельмгольд, понижая голос, — что нахожусь в большом затруднении. Кажется, я говорил вам, что у меня есть родные здесь в окрестности, и, пользуясь случаем, я хотел навестить графа Люиса. Все это я предполагал окончить дня в два, в три, а между тем родные, вследствие какого-то старого запутанного процесса, удерживают меня подольше. Просто схватили за полы и нет средства вырваться, что приводит меня положительно в отчаяние. Во Львове начинаются бега, и мне надобно бы возвратиться.

— Но мы от этого с выигрышем, — сказал пан Рожер, — потому что долее будем наслаждаться вашим приятным обществом.

Барон вздохнул.

— Все это хорошо, но пропущу бега. У меня есть светло-гнедая кобыла Офелия, на которой сам хотел скакать. А теперь непременно опоздаю. Офелии я без себя не доверю жокею, и теряю на этом, кроме большого удовольствия, пару тысяч талеров по крайней мере.

Рожер слушал, как бы веря.

— Значит, какие-нибудь старые дела? — сказал он.

— Да, и вот мои родные, пользуясь моим приездом, желают окончить их, тем более что я имею доверенность от матушки.

— Для этого вам необходимо бы посоветовать с каким-нибудь опытным юристом.

— Не знаю… — сказал смешавшийся барон.

— Я указал бы вам одного человека. Вы бываете в Турове, поговорите с тамошним управляющим Клаудзинским; он юрист и делец, каких мало.

Молодые люди посмотрели друг на друга. Барон от досады, что его разгадали — покраснел, как вишня. Пан Рожер улыбался. С минуту оба молчали; Гельмгольд придумывал, как бы вывернуться.

— Вот хорошо! — воскликнул он, как бы наивно, ударив себя руками по коленкам. — Советуете мне то, что я уже сделал. Я именно возвращаюсь от него, потому что Клаудзинский родом из Львова, и матушка выхлопотала мне рекомендательное письмо к нему от его брата. Я именно с ним говорил о моем деле, но это человек не подходящий, не юрист, а агроном, спекулянт, знакомый несколько с судебными формальностями.

Пан Рожер, притиснутый в свою очередь, замолчал, почувствовал отпор и видел, что если барон и затеял какую интригу, то не имеет желания откровенничать. Но он решился припереть противника к стене.

— Знаете что, барон, — сказал он тише, — если б я был на вашем месте, то воспользовался бы чрезвычайно счастливым стечением обстоятельств.

— Например?

— Выбрать одну из двух богатых графинь.

— Но богаты ли они?

— Это мог бы лучше всего объяснить вам пан Мамерт. Я полагаю, что богаты.

— Да, но они уже не молоды, не хороши собою, и сколько могу судить, их не желают выдать замуж и стерегут, как драконы в садах Гесперидских.

— Э, — сказал пан Рожер, засмеявшись, — драконы иногда спят, и можно сорвать яблоко.

Молодые люди снова посмотрели друг на друга.

— Вы знакомы с графинями, пан Рожер? — спросил Гельмгольд.

— Немного. Раза два видел в обществе и часто встречаю в костеле. Они не хороши, но сейчас видно аристократок; притом же нет лучше жен, как те, которые дома испытали много неприятностей.

— Но ведь бывает, что тот, кто терпел сам, иногда старается отомстить на других, и в таких случаях первой жертвой делается муж.

— Значит, вам не понравилась бы ни одна из графинь?

— Нет, да я еще и не думал до сих пор об этом.

— Меня это очень радует! — воскликнул пан Рожер.

— Отчего?

— Теперь я могу говорить с вами откровенно. Мы хорошая шляхта, и у меня есть намерение… Мы покупаем деревню в соседстве Турова… Что же мешало бы мне попытать счастья!

— Конечно, — отвечал задумчиво барон, — тем более что если бы даже и мне пришла подобная мысль, то ведь мы можем поделиться, так как предстоят две невесты.

— Из чужих туда никто не заглянет, — сказал пан Рожер, — семейство стоит на страже, а если кто-нибудь приедет случайно, как, например, вы, то сумеют скоро отделаться. Я не заносчив. Хотя мы старая шляхта, но несколько обедневшая; при других обстоятельствах я, может быть, побоялся бы отказа, но здесь панны изнывают от скуки и примут каждого жениха… Вот семейство…

— Семейство не допустит, — прервал барон.

— Ну, для этого есть средство, — продолжал флегматически пан Рожер. — На согласие родных нечего и рассчитывать, а надобно суметь обойтись и без них.