Чтение онлайн

Между тем бледное, изнуренное личико девочки отличалось красотой, развитию которой мешали труд и нищета. Губы у нее были белые, глаза большие голубые, шея и руки загорели, а ноги исцарапаны.

Она тоже имела за плечами кузовки, в руках несла кувшины, наполненные красными и черными ягодами, а на спине какую-то торбу. Живописны были эти фигуры для артиста, но грустны для человека.

Старик и девочка молча, с необыкновенным любопытством смотрели на Валека, словно давно не видали порядочно одетого человека, и остановились на пороге. Лузинский догадался, что пришли хозяева.

Старик поставил кузов на лавку, постоянно смотря на гостя, а девочка вскоре ушла за перегородку.

— Что вам надо? — спросил старик у Валека, поздоровавшись.

— Ничего, я только хотел расспросить о Лузинских.

— О каких?

— Которые живут здесь.

— А зачем вам?

Валек стыдился признаться и начал лгать.

— Видите ли, — сказал он, — у меня был приятель в Варшаве, который слышал, что здесь живут Лузинские, а как он сам носит эту фамилию и родом из этого города, то и просил разведать.

Старик оперся о лавку, потому что слишком устал.

— Эх, — сказал он грустно, — были Лузинские на свете, были, но теперь их как будто нет, и спрашивать не стоит. И что кому до них или до их фамилии.

Старик вздохнул.

— Ваш приятель, — продолжал он, — не должен быть из наших Лузинских, если жил хорошо, потому что нам не везет… Ступайте себе с Богом, здесь вам делать нечего. Там моя старуха лежит почти при смерти, здесь видите вы старика, который, работая целый день, не достанет на горячую пищу, а вот и внучка, которая останется сиротой и, может быть, погибнет, если какая-нибудь милосердная душа не сжалится над нею. Видите вы избу, совсем осевшую, стены которой разваливаются, и вот вам судьба последних Лузинских. И вы скажите своему приятелю, чтобы он о них не разведывал, если не хочет нажить беды.

Валек не мог удовлетвориться подобным ответом.

— Извините, что вас беспокою, — сказал он, — но и моему приятелю Лузинскому не слишком-то везло; он не испугался бы убогого родства, потому что одинок, сирота, никогда не знал родителей.

— И вы говорите, что он из наших мест? — спросил старик задумчиво.

— Так он мне сказывал, но почти ничего не знает о своем происхождении.

— В прежнее время здесь было много Лузинских, — сказал старик. — Но одни повымерли, другие разбрелись, потому что никому из них не везло; остались только мы, да и то ненадолго, кладбище недалеко, и скоро мы туда последуем.

— Был у вас брат? — спросил Валек.

— Было два, — отвечал старик быстро и неохотно.

— Что же с ними сталось?

— Что с ними сталось? — повторил старик с явным неудовольствием. — Разве вы судья, чтоб выспрашивать меня, как на следствии? А какое вам дело до того, что с ними сталось?

— Не сердитесь, дедушка; видите ли, если б молодой человек оказался вашим родственником, он помог бы вам.

— А разве же я требую или прошу чьей-нибудь помощи, кроме Божьей? — воскликнул старик с живостью. — Хотя я хожу в лохмотьях и выглядываю нищим, однако никогда еще не протягивал руки и, пока жив, не запятнаю ее подаянием. Издохнуть — так издохну, если бы допустил Господь, даже с голоду. Что ж такое? Разве и цари не просили милостыни, и паны не умирали без хлеба? Один только Бог знает, что кому предназначено.

— Но что же вам стоило бы потешить беднягу? — сказал смиренно Валек.

— Чем потешить? Что есть у него нищие родственники? Когда бы он даже и отца отыскал, то не слишком обрадовался бы, если отец этот будет Лузинским… Так уже суждено, чтоб каждый Лузинский был несчастливцем, или…

Старик вдруг остановился.

— Ступайте с Богом, ступайте! — продолжал он по некотором молчании.

Во все время разговора на Валека пристально смотрела бледная девочка из-за перегородки.

Старик, видимо, досадовал и хотел отделаться от непрошенного гостя, но Валек не уходил. На счастье его или на беду пошел проливной дождь, засверкала молния, и страшные удары грома перекатывались над ветхим домиком.

— О не выгоняйте меня в такой ливень! — сказал Валек. — Я присяду на лавке и не буду вам мешать.

Старик пожал плечами и горько улыбнулся.

— Как не будете мешать? — воскликнул он. — Довольно того, что вы здесь сидите, чтоб я уже был сам не свой от присутствия чужого человека. Делать нечего, пождите, если пришли уж на беду; только оставьте меня в покое на счет этих Лузинских, потому, что я сам рад бы позабыть, что называюсь этим именем. Валек замолчал, но через минуту отозвался робко:

— Отец моего приятеля звался Марком.

— Что ж из этого? — с живостью отвечал старик. — Разве один Марк шляется по аду? Разве же я знаю, что сталось с Марком? Разве мне это известно?

— Но у вас в семействе был Марк? Старик оборотился с грозным видом.

— Да вы из суда, что ли? — воскликнул он. — В таком случае скажите без всяких уверток. Знаете, что были Марк, ну и что ж вам еще надо?

— Я не из суда, но мне известно, что один из ваших носил это имя, и я сказал, что знаю.

— А я вам говорю, что ничего не знаю, — отвечал гневно старик, — ничего, решительно ничего.

И он уселся на лавке и замолчал.

В это время девочка вышла из-за перегородки.

— Дедушка, — сказала она, — я разведу огонь и согрею для бабушки немного молока, которое выменяла за ягоды…

— Погоди, пока этот уйдет, а с ним пройдет и буря. Во время грозы не следует топить печку: дым притянет небесный огонь, а завтра не будет где и голову приклонить. Подожди!

Между тем дождь лил, как из ведра; совершенно стемнело, и только порою полосы бледного, розового или синего света мелькали в окнах, и поминутно раздавались громовые удары.

Старику очень хотелось сбыть гостя, и он посматривал в окно; оба молчали. Валек не хотел уже расспрашивать и ожидал окончания бури, чтоб возвратиться домой.

Вдруг из-за перегородки кликнули старика, и он, ворча, пошел к больной, которая, вероятно, слышала весь разговор.

К Валеку явственно доносилась тихая беседа.

— Что с тобою, мой старик? Кто там? Чего он хочет? Зачем ты сердишься? Зачем делать неприятности постороннему?

— Как же быть иначе? — прервал старик. — Разве же я знаю, кто он и зачем пришел выпытывать меня? Сколько раз я молчал и никогда не жалел об этом; а когда порою пробалтывался, приходилось раскаиваться. Несет околесную.