Девять дней в июле (сборник)
Шрифт:
…Представшая моему взору картина без комментариев объяснила чудесное несоответствие цены и престижа.
Квартировладелец был эстет. Он поклонялся готике и декадансу с уклоном в бомжатник.
– Вы знаете, я философ, – с воодушевлением распинался он передо мной уже битый час, и в глазах проходившей мимо супруги философа я увидела явственное желание его прирезать.
Квартира представляла собой нечто среднее между избушкой сибирского охотника и хранилищем уездного краеведческого музея.
По всему дому в стены были вколочены полуметровые дюбеля с устрашающими шляпками, служившие для демонстрации висящих на шпагатах рыбьих пузырей.
– Это все поймано мною, – блестя глазами, гордился квартировладелец, и я в тоске отпрянула, решив, что он помешанный.
Не буду заострять внимание на бесчисленных вязанках сухих листьев, причудливых деревяшках и побитых молью шкурах на закопченных стенах.
Кроме того, хозяин перегородил комнаты собственноручно изготовленными фрагментами деревенских плетней из ивовых прутьев. Последователь Диогена начал даже плести что-то вроде бочки – отсиживаться без жены, но тут как раз мы и подоспели.
В первую ночь в как бы уже моей квартире я узнала о ней много нового.
Унитаз совершенно очевидно принадлежал еще Александру Македонскому, потому что больше ни за каким хреном держать его в доме резона не было.
После употребления и нажатия рычажка он вздрогнул, затравленно оглянулся, потом начал вибрировать, злобно надуваться и выпучивать глаза и с утробным воем выплюнул содержимое фонтаном обратно. Отбежать я не успела.
– Мы же все равно ремонт будем делать! – прикрываясь годовалым Сандриком, пытался увильнуть от моего леденящего взгляда супруг.
Отложив разборки на потом, я пошла отмываться от последствий истерики унитаза Македонского.
Ванная оказалась размером с детский пенал. Возможно, именно в таком месте Раскольникова и посетили мысли о старухе-процентщице.
Лично я, как тварь дрожащая, поседела пучками, ибо ремонт предстояло сделать еще не скоро, а как здесь жить – это вопрос к школе экстремалов.
Самое ужасное все-таки было в зале.
Там висела копия знаменитой картины «Юдифь и Олоферн», на которой славная дочь иудейского народа попирает изящной ножкой отрубленную голову болвана-римлянина. Размер точь-в-точь как у оригинала – почти на всю стену. Там кровищи полно, и голова эта прямо на уровне глаз в натуральный размер… в первую ночь спал только Сандрик.
– То-то у них дети такие затравленные, – колотясь в ужасе, бормотала я.
– Сегодня мы забираем картину, – суетился наутро хозяин-философ, вызвав во мне проблеск признательности.
С «Юдифи» соскользнуло и мягко упало на пол толстое серое одеяло пыли, конгруэнтное шедевру.
– Лет сорок собирали небось, – восхитился Дато.
Следующие два дня развинчивали керамическую люстру: я чуть не помешалась, пока они заворачивали каждую бирюльку в отдельную бумажку и уносили, как родезийские алмазы, в специальных коробочках.
При дневном свете я увидела еще кое-что, и радости мне увиденное не добавило: стена в спальне была косая и образовывала острый угол, так что при входе в комнату у меня начиналось пространственное смещение в черепушке.
Если бы мне попался архитектор этого дома, я бы взяла его ледяными пальцами за шею и тюкала бы головой об эту косую стену до тех пор, пока бы он не начал наизусть цитировать труды Ле Корбюзье. Но скорее всего, он не мне одной так насолил, и его отправили в лучший мир заблаговременно.
– Понимаете, тут рядом стоял частный дом. И архитектору не разрешили сделать ровную стену, – жизнерадостно объяснил хозяин.
Я посмотрела на Давида, он посмотрел в пол.
– А зато у нас есть чудесный закуточек, – позвал меня хозяин, безумно блестя глазами, и, прихватив нож, я пошла за его манящими пальцами куда-то на балкон.
Закуточек представлял собой коридор между стенами нашего и соседнего домов.
– Мы можем стену передвинуть и выровнять, – заискивающе пискнул сзади Дато.
– Это же брандмауэр, – мягко блеснула я эрудицией, воображая супруга на месте архитектора-недоучки. Он на всякий случай отодвинулся и кивком предложил послушать безумные речи домовладельца.
– …у меня тут и собаки были, и куры, и индюшки, – мечтательно глядя в бетонный коридор, заливался тот. – А один раз и корову поднял на пятый этаж – как я люблю природу!
Икнув, я оглянулась в поисках путей к отступлению и увидела в балконной двери жену философа.
– Машина ждет, – лаконично бросила она, и философ засеменил выгружать свой скарб.
– Между прочим, ты от него не многим отличаешься, – заметил Давид, провожая взглядом домовладельца. – Тоже… философ. И природу любишь.
Поразмышляв над сказанным, я решила, что не буду превращать квартиру в филиал национального парка: в конце концов, любая страсть к природе меркнет перед необходимостью сохранить мужа в добром здравии…
Домовладелец ходил к нам еще полгода. Каждый раз он забирал еще один гвоздь или палку, унося их с причитаниями, словно реликвии племени майя.
– Детка, признайтесь, вы точно купили эту квартиру? – остановила меня престарелая соседка с первого этажа.
– А что?! – напугалась я.
– Мы так рады, что избавились от этой чумы! Он воровал из подвала компоты!!! Умоляю вас, не пускайте его в дом – это страшный человек…
Она не соврала: в один прекрасный день бывший хозяин чуть не сделал меня заикой, возникнув в доме волшебным образом прямо с балкона: он проник в квартиру с чердака, под предлогом, что там лежат дорогие его сердцу доски.
– Придется его побить, – рассвирепел Давид, представив, как его жену, выходящую из душа в одном полотенце, пугает жуликоватый философ.