Девять дней в июле (сборник)
Шрифт:
На первом этаже маленького дома живут три женщины – мать и дочь и с ними молоденькая деревенская родственница с ребенком, принесенным в подоле, – ее не то чтобы выгнали из родительского дома, а вроде как отослали подальше от языков.
Жители большого дома вяло наблюдают происходящее на кухне нижней квартиры, как реалити-шоу.
Дочь сидит за столом, раскинув ноги в латексных сапогах, мать возится с тарелками, родственница мельтешит где-то на заднем плане.
– Этери, – хрипло зовет дочь мамашу, – помоги снять эти чертовы сапоги, сил нет никаких.
Она – кормилица, все безропотно выполняют ее капризы. Этери стаскивает разогретые, как гудрон, сапоги, дочь-кормилица Снежана, черная, как положено по имени, отклеивает ресницы и жалуется на все разом.
Звонит мобильный телефон.
– Да, слушаю. Да, привет. Хорошо. Жарко, да. Что надо? Троих? Найду, конечно. Во сколько? Заметано.
– Так, – оживляется Снежана и рассуждает вслух: – Заказали троих. Я – одна штука, вторая – Нинуца из Кутаиси приехала, дай ей Бог здоровья, а третья – где мне взять третью?
Безмолвные зрители тоже навостряют ушки – происходящее приобретает манящий вкус приключения.
Минут пять идут поиски и рассуждения, но безрезультатно.
– Этери! – странным тоном говорит внезапно Снежана.
Этери роняет крышку и молча машет руками.
– Этееери!!! – угрожающе повторяет Снежана. – Ну где же мне третью взять тогда?!
Этери так же молча кивает на родственницу.
– Мать, ты чокнулась? Ну куда эту скелетину Гулико, кто на нее позарится – тридцать кило весу, наш новогодний индюк и то был упитаннее, вся как рыболовный крючок, нет-нет-нет. Этери – спасай!
– Наклей на нее свои ресницы, сапоги натяни, парик надень – и за пятьдесят лари употребится на «ура»! – выдает наконец вечномолчащая Этери, и публика разом взрывается петардами дружного рогота – обессиленные мужчины почти выпадают с подоконников, за ноги их держат визжащие жены.
Снежана в недоумении подходит к окну и смотрит на соседей.
Респектабельная широкомыслящая докторша Манана машет ей рукой и кричит:
– Снежанчик, солнышко, как дела? Почему ты со мной на улице не здороваешься?
Снежана делает большие глаза:
– Женщина, ты совсем дура? На людях не хочу тебя осрамить, неужели непонятно! – Затем возвращается на место за столом и кричит: – Гулико, отдай свою козявку Этери и иди сюда, краситься будем!
Согнутая от кахексии Гулико прижимает к себе младенца, качает его и молчит.
У НОТАРИУСА
– Граждане!!! Выйдите вон, я вас умоляю, вы люди или нет?! Здесь дышать негде, постойте за дверью. Господи! Мечта всей жизни – уйти с работы ровно в шесть!! И вы – да-да, тоже, – выйдите. Нет, сегодня не могу – я маковой росинки в рот не положила за весь день, видите бумаги? А что делать?! А что делать?! Мне знаете куда ехать – в Мухиани!! Это конец мира, дальше жизни нет, дорога – два часа, пожалейте меня – я тоже человек. Тут все чьи-то родственники, соседи и одноклассники. Нет! И спасибо никто не скажет, выйдите вон.
Нотариальная контора с плохо промытыми окнами, грудами мультяшно-толстых папок и стенами в обоях еще с советских времен пахнет ладаном и воском – скорбные сотрудницы во всех углах устроили иконостасы с лампадками.
Единственный источник энергии – помощник нотариуса Иамзе, перпетуум мобиле, чей темперамент просит большой сцены.
Стена возле нее увешана коллекцией денежных знаков всего мира – штук двести, прикнопленные наискось, они создают концептуальное помещение.
Иамзе маленькая, круглая, краснощекая и со стальными глазами, из которых льется свет, как у ангела Апокалипсиса – я ни разу не видела ее в статичном положении: она кричит пионерским голосом, отчитывает вялых сотрудниц, которые подпитывают собой ее моторчик, она хохочет, как диавол, на все шесть комнат конторы, пугая посетителей, или стремительно печатает, диктуя себе вслух, одновременно треща по телефону.
– Простите, – встреваю я. – Мне всего-навсего сделать копию метрики, сюда вперед меня батальон зашел, а я что, негр, что ли?!
В ответ на мгновение – ужасная тишина, жду, что в меня ударит молния и испепелит на месте, но внезапно Иамзе взрывается хохотом:
– Да я в жизни никого белее не видела, заходи!!
Уфф, угодила.
Жду, пока томная ассистентка внесет информацию в базу данных.
Отвергнутая на сегодня посетительница поджимает губы и удаляется.
– Пошла жаловаться Лауре, – заключает Иамзе. – Сейчас та придет и всучит мне это дело, за что, за что?! И никакой благодарности!!!
В самом деле – в комнату вплывает местная правительница, Великая Мама Маркеса – Лаура, огромная, медлительная, с удивительной красоты глазами на жабьем лице.
– Иамзе, что ты дурака валяешь? Это знаешь кто? Сегодня до двух света не было, не ври, что устала.
– Знаю-знаю!! – вспыхивает Иамзе, и упавший из-за облаков луч грозно зажигает ее красные волосы. – Это беспонтовая тетка выдумала, что она, конечно же, крестная двоюродного брата твоего мужа!!! Ставь печать!
Лаура застывает, утробно дыша, поворачивается всем телом:
– Она дело знает, просто шумит много.
– Боже мой! – остервенело стучит по клавишам Иамзе. – Какая я была в двадцать лет – нежная! Тихая! Розовая! А сейчас – кто я сейчас?!
Возле Иамзе на стене прикноплены разномастные листочки бумаги с текстами. Напрягаю зрение:
«Одной сумасшедшей – от другого сумасшедшего. Целую ручки. Роин».
Самый большой и свежий лист гласит:
«Иамзе, или ты мне сделаешь, наконец, доверенность, или уезжай прочь из Грузии!!» (Подписано неразборчиво.)
Пока она печатает мой документ, причитая о способах воспитания своих детей, читаю самый маленький листочек:
«Когда же Моцарт ноты подбирал,
Время устыдилось и временно замерло.
Нико Гомелаури» [4] .
Мы с Иамзе мельком смотрим друг на друга и понимающе улыбаемся.
Грустно и понимающе.
Какой маленький город Тбилиси.
ПЕНЬЮАР
Эсма, капитальная старая дева лет сорока, мелет кофе в не менее капитальной кофемолке, оставшейся от приданого покойной матери.
4
Нико Гомелаури – актер, поэт, умер молодым (прим. авт.).