Чтение онлайн

Первым к машине подвели молодого человека. Его вина была в том, что он поддерживал переписку с врагами Революции, скрывавшимися за границей. Когда палач подтолкнул его к возвышению, он разжал губы. Думаю, что он просил о чем-то. Потом он опустился на колени и положил голову под машину. Я зажмурилась и услышала стук упавшего ножа.

Когда я открыла глаза, палач держал в руках голову. Лицо было бледным, большие глаза широко открыты, и мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Сердце мое остановилось. Рот на бледном лице отрубленной головы был открыт, и мне почудилось, что голова сейчас закричит. Этот беззвучный крик не кончался.

Кругом смущенно переговаривались люди, кто-то всхлипывал, какая-то женщина истерически смеялась. Потом все звуки отошли от меня, и все стало как в тумане, на глаза мне опустилась черная вуаль… а потом меня вырвало.

Пришла в себя я оттого, что меня ругают, так как я запачкала чьи-то ботинки. Однако я опять закрыла глаза, так как не могла видеть эту ужасную голову, это бледное лицо, кричащее немым криком.

Мари была очень сконфужена моим поведением и вывела меня из толпы. Надо мной смеялись.

А вечером я не могла заснуть и теперь часто, перед тем, как заснуть, я опять вижу так ясно эти мертвые глядящие на меня глаза и представляю этот беззвучный крик.

А тогда, когда мы вернулись домой, я расплакалась и долго не могла успокоиться. Папа взял меня на колени и сказал:

— Французский народ веками жил под тяжелым гнетом. Его страдания зажгли два пламени: пламя справедливости и пламя гнева. Пламя гнева погаснет, залитое волнами крови, но другое пламя, священное пламя справедливости, дочурка, никогда не погаснет.

— Ведь правда, папа, Права человека никогда не будут отменены?

— Никогда. Они не могут быть отменены. Даже если они будут запрещены, они все равно будут жить в сердцах народа. Те же, кто пытается их отменить, будут самыми большими преступниками в глазах истории, и все равно, когда-нибудь, может быть в другом месте и в другую эпоху, люди вновь скажут эти слова, вновь потребуют свои права на свободу и равенство.

Когда папа говорил это, его голос звучал как-то особенно. Мне показалось, что я слышу голос самого Бога. И чем больше времени проходит с тех пор, как я слышала от папы эти слова, тем больше начинаю я понимать, что хотел сказать мне мой добрый папа. Сегодня ночью я чувствую его так близко к себе!

Я очень боюсь за Этьена, я боюсь завтрашнего визита в Дом Коммуны. И вообще, ночью всегда все кажется страшнее, чем днем.

Мне так хотелось бы знать, как сложится моя судьба и какую историю свою запишу я в эту тетрадь. Если бы я только знала, какова будет моя судьба, грустная или веселая?.. Мне так хочется, чтобы в моей жизни случилось что-нибудь необыкновенное!

Но прежде всего мне придется заняться поисками жениха для Жюли. А еще прежде мне нужно освободить Этьена из тюрьмы.

Спокойной ночи, папа! Я начала писать мой дневник в подаренной тобой тетради!

Я — позор нашей семьи! За эти сутки произошло столько всего, что я просто не знаю, с чего начать.

Во-первых, Этьен опять на свободе, он сидит в столовой между мамой и Сюзан, а рядом — я. Этьен ест так, как будто в течение месяца не имел ничего, кроме хлеба и воды. А он пробыл в тюрьме всего три дня!..

Во-вторых, я познакомилась с молодым человеком, который очень красив в профиль, но у которого совершенно невозможная фамилия: Буонапат… Бонапарт или что-то в этом роде. В третьих, вся семья на меня сердита, мне объявили, что я — позор нашей семьи, и услали спать.

Внизу они празднуют возвращение Этьена, а я, я — первая, кто посоветовал идти к Альбиту, я получила выговор, и мне не с кем поделиться моими мыслями и планами, касающимися этого Буонапара (господи, какая невозможная фамилия! Я никак не могу ее запомнить!), и не с кем поговорить об этом молодом человеке.

Да, папа предвидел, что в моей жизни будут ситуации, когда окружающие не будут понимать меня, и для того чтобы я могла говорить только с самой собой, он подарил мне эту тетрадь.

День сегодня начался весьма бурно. Жюли объявила мне, что мама велела надеть надоевшее серое платье, да еще накинуть на плечи косынку из старых кружев. Я отказалась от косынки, но голос Жюли задрожал от гнева:

— Не воображаешь ли ты, что можешь идти туда декольтированной, как одна из этих ничтожных девчонок из портового квартала? Неужели ты воображаешь, что мы отпустим тебя одетой кое-как?

Когда Жюли вышла из комнаты, я потихоньку взяла ее губную помаду. Мне тоже подарили помаду в день рождения, но это был такой бледно-розовый цвет, что не отличался от натурального цвета моих губ… Я нахожу, что вишневый цвет помады Жюли мне идет гораздо больше.

— Ты намазалась моей помадой! Сколько раз я говорила тебе, чтобы ты не смела трогать мою косметику! Хотя бы спросила разрешения! — закричала Жюли, возвращаясь в комнату.

Я быстренько попудрилась и провела пальцами, смоченными слюной, по ресницам и бровям. Я замечала, что слюна очень хорошо склеивает волоски, а брови и ресницы начинают блестеть. Жюли, усевшись на кровать, критически рассматривала меня. Тогда я начала вынимать папильотки из своих волос. Но они запутались в длинных прядях, и я вся растрепалась. Волосы у меня от природы вьются, кроме того, они очень густые, и моя прическа постоянно доставляет мне массу хлопот.

Послышался голос мамы:

— Жюли, готова ли девочка, наконец? Нужно поесть, чтобы Сюзан и Эжени могли пораньше придти в Дом Коммуны.

Я все еще распутывала свои волосы.

— Жюли, помоги мне!

Нужно отдать ей справедливость: у Жюли руки феи. В пять минут я была причесана.

— Я видела в газете портрет молодой маркизы де Фонтеней, — сказала я. — Она носит короткую прическу и букли, немного опущенные на лоб.

— Ей пришлось обрезать волосы, когда ее приговорили к гильотине. Депутат Тальен увидел ее в тюрьме в первый раз с длинными волосами, — пояснила Жюли. И тоном старой тетушки: — Я не советую тебе, Эжени, интересоваться подробностями жизни маркизы де Фонтеней, а особенно, из газет.