Чтение онлайн

/эта жадность меня погубит, если стало уже не поздно./

***

Вечер – вечность в режиме ада посекундно ползёт на убыль,

прорисовывая вокзалы нашей встречей и чёрным углем...

Пью тебя сумасшедше, залпом, ночь под ноги бросая платьем...

Мне тебя беспредельно мало. Мне тебя никогда не хватит.

Февраль на краю. Теперь говорят стихи. Коты распеваются. Нервы на грани сбоя.

Ты знаешь, я обожаю, когда нас двое. Когда в коридоре кроссовки и каблуки

на лаковых туфлях вплотную друг к другу так, как будто бы мы стоим беспредельно рядом,

как ровные, строгие в чётком ряду солдаты, и даже сердца отбивают синхронный такт.

Я очень люблю не слышать,что я несу, как пальцы дрожат, поднеся к сигарете спички.

Я очень люблю замечать за собой привычку вплетаться в твой голос, как ленту плетут в косу.

Я очень люблю не смотреть на часы, когда сегодня суббота и можно не торопиться

Глотать "до свиданья" как острые злые спицы, как острые злые спицы тоску глотать.

Февраль на краю. Ведома к тебе весной – так пьяных ведут подмышки к ближайшей лавке.

Ты знаешь, вот если б к любви выдавали справки, я точно была бы самой из всех больной.

Когда я не стану бояться тебя терять,

билетов на север, оффлайна и взлётных полос,

когда перестану верить, что мир – земля,

а ты мой последний оставшийся в целых компас,

и даже мой голос не сможет тебя держать

на тонкой магнитной стрелке, на острой грани,

когда я забуду, кем мы друг для друга стали,

но вспомню о том, кем ты мог для меня не стать,

что каждый твой шаг, твой оставленный влажный след –

закон исключения, тайны случайных чисел,

которые были честнее предсмертных писем,

но стали равны пустоте в оболочках тел,

когда это всё превратится в сухую ложь,

в цифрованный сон, застывший на мониторе,

быть может я стану морем. Глубоким морем.

И мёртвым. Поскольку ты тоже во мне умрёшь.

Агукнешь, смотришь – век твой истончал. С календаря сорвался, сброшен в урну, и с каждым годом небо жмёт в плечах, сгибая тело в острую фигуру. Вот так бредешь, болеешь, плачешь, ешь, зажав в кулак потери, злость – в гортани, но жизнь спустя они находят брешь, ложась на щеки рваными штрихами. А ты идёшь, стараясь опоздать, врастая корнем в день, как в ил – осока, вжимаясь строчкой в белую тетрадь, но всё равно приходишь ровно к сроку, поскольку время тянет поводок до конуры, обитой черным крепом, где от «Агу» до смерти ровно вздох. А после – Бог с пригоршнями Placebo.

Прокопченное солнце три дня, как спит, увалившись боками в дожди и смог.

Кто-то сверху на свет отключил лимит на июнь. На июль. Насовсем. На зло.

Траектория бегства по курсу "Юг" перебита отсутствием сил и средств,

непослушные пальцы рисуют круг, отрицая, что выход отсюда есть.

Вот замшелое дно. Ни одной строки. То ли храп, то ли хрип отдает в камнях.

Умирающий город почти затих – не осталось ни шанса его поднять

и понять, где здесь в порах его дверей дышит кто-то, кто был для тебя своим.

Старый город, темнея, идёт на дно и ни повода нет не пойти за ним.

Смотри на меня. Смотри на меня. Смотри и больше ни слова. Внимай, наблюдай и слушай,

как рушатся стены, и замки горят внутри для девственной пашни. Для нового. Как послушно

разносится пепел мостов. И чужих имен на жженой земле остается едва на выдох

в пустое окно. Здесь – падаешь ты зерном на пустошь, корнями в вены и так болишь в них,

что смерть отступает, и я осязаю жизнь руками по коже, до солнечных игл в пальцах.

Смотри на меня.

На то, как меня творишь.

Как сам начинаешь истинно возрождаться.

Ему под ребра вложили тяжёлый камень, чугунный сплав, который не остывает

и так тяжел, что тянет улечься в гравий и скрежетать под чьими-то сапогами.

Но он уходит к солнцу, как под прицелом, ее сопрано слышится сном сквозь вечность

(она опять сегодня в крахмально – белом и так легка, что тянет взглянуть за плечи

и гладить крылья) Он зажимает пальцы. Вдыхает лаву /камень болит/ и рвётся

мирок вокруг, натянутый льном на пяльцы (он видит сквозь. Но дышит. И остается)

и где-то здесь, пока он находит в теле последний повод слышать её сопрано,

Она три дня сидит у его постели и молит Бога продолжить кардиограмму.

...Когда привычка ступать на грабли в крови, как мысли о суициде –

Держусь за ветер, не отпуская. Держусь за осень. Держусь за Питер.

За вечный Питер, пропахший пеной Невы, за шепот осенних юбок,

Держусь за арки его, за стены – хватаю воздух его, как губы

легко и жадно, тепло и влажно, как любят женщин – до грубых истин.

Держусь за Питер до боли в пальцах. Держусь за Питер.