Диагнозы
Шрифт:
Мечтаю быть с ним.
...Когда до хруста сжимает ребра и в списках близких имен – пробелы,
Не за могилы. Не за иконы – держусь за солнце. Держусь за небо.
За то, что глубже и шире моря, за то, что крепче, чем парус алый.
Держусь за фото, где нас с ней двое. За первый крик мой. За имя мамы.
...Когда последний рубеж невидим и в перспективе ни сил, ни воли –
Молюсь за маму. Держусь за Питер.
И верю в дружеское "не-ной-бля".
Купейные
Несутся купейные скоростные
Моя оболочка тут.
В купе разрезают на дольки дыни
и врут что, ничуть не врут
Пытаются впарить друг другу ересь
и прячут портреты жён.
А я провожаю вагоны – здесь я
Толпа. Суета. Перрон.
Несутся купейные. Рельсы. Шпалы.
Тебя на юга несёт.
А я – пустота. Никотин. Вокзалы.
И я остаюсь. И всё.
*** ("Богу молится так, как будто он перед ней...")
Богу молится так, как будто он перед ней
( протяни она руку – он встанет и подойдет)….
….Мой хребет прогибается губкой под кучей дел, но опять выживаю….
А Бог её узнает
и целует ее ладони, давая сил набирать номера мои, слушать гудки в ответ
и бежать босиком, услышав мои «спаси», если мне показалось, что выхода больше нет.
Мама молится так, как будто он перед ней.
И опять надо мной день за днём зажигают свет
Ты есть
Я расскажу,что ты есть такое:
ТЫ – пара звуков. Свинцовых. Точных.
Заряд шрапнели одной обоймы, прицельно пущенный в позвоночник.
ТЫ – состоящее из отдельных неразделимых моей системы гортанных хрипов в груди.
Единый и верный смысл в чернильной схеме.
ТЫ – траектория невозврата. Укус, оставленный на предплечье.
Война, разбитая на стаккато дождя. Ты голос. Автоответчик,
неотключаемый на ночь. Ты есть
мазок на глади ЕГО полотен,
координата начала истин,
определяемая из сотен
чутьём особенным, острым слухом, спиной открытой под точный выстрел...
ТЫ – есть смертельная пара звуков, сопоставимая с целой жизнью.
Тишины
Тишины мне. Истинной тишины мне. Голубой. Таёжной. Рассветной. Зыбкой.
Чтобы жгло погоней и лапы стыли от прицельных выдохов на затылке.
Тишины.
Опасной, немой, двухствольной, загустевшим рыком застрявшей в горле,
заменяющей слово так, чтобы слово отторгалось выростом чужеродным.
Тишины, влекущей по перелескам, вдоль хребта врастающей крепкой шерстью,
уводящей по ложному следу гончих...
Тишины мне. Спасительной. Чуткой. Волчьей.
Вот солнце
Вот солнце. Пунцовое. Новое. Смертно-красное.
И город бросается в небо больными птицами
А стрелки голодной псиной лакают час у нас,
Вгрызаются под ключицами
Когда ты проснешься, всё завершится выстрелом
Дверного хлопка в перепонки, гортанный ком во мне
Предательски скатится рыком на эти выступы
Железного и бетонного.
А ты, прорубая выдохом выход к полюсу
Искомых побед под стенами новых крепостей
Уйдешь, не услышав, как я изменяюсь в голосе
Порезав гортань отточенной за ночь нежностью.
Он всё забывает ей
Он всё забывает. Всё забывает. Всё:
Гасить в коридоре свет. Заряжать мобильник.
Смотреть светофорам в глазницы, когда несёт
Куда-то, зачем-то, какого-то чёрта в пыльный,
Удушливый город за тридевять сигарет,
Две тысячи нервных клеток, чего-то ради,
Пить кофе и бренди. Быть лишним в её стране,
Изученной до зазубрины на кровати.
Он всё забывает ей. Дерзость её и рот,
Подогнутый в оригами. Молчащий. Едкий.
И, делая шаг, смотреть, уходя, вперёд,
Оставив слова с ключами на табуретке.
Он всё забывает ей. Всё забывает. Но
Зачем-то всегда заучивает на память
Опять приезжая к маме, держаться ро…
Ровнее. И спрятать шрамы под рукавами
Он всё забывает ей. Всё забывает. Всё.
Они приходят каждую ночь
Они приходят каждую ночь и говорят все:
"Хватит тебе, родная, сопротивляться –
каждое имя наше в тебе клеймом, но
плечи задрапировываешь по горло,
держишься ровно, даже вдыхаешь ровно,
будто в тебе не кладбища, но паромы,
которые отправляются к теплой Ницце,
а не к альбомным рифам из наших лиц/ не
к адресам нашим, которые обходить бы
кругом ли, курсом под штилем на сонный Питер.
"Будет тебе, родная" – мне говорят они –
Быть тебе шхуной, снарядом в штурвале раненой.