Чтение онлайн

Расходятся. То есть совершенно четко распределяются на группы. Возбужденные девушки провожают Дикки до машины или набрасываются на музыкантов, которые позволяют себя целовать. Разнаряженные фанатки направляются затем в пивной бар «Ноэль», рядом с которым дремлют мотоциклы их провожатых. Вечер закончится для них в неоновом свете, у музыкальных автоматов, которые, проглотив жетонов на целое состояние, будут снова и снова проигрывать «Аннелизе» или «Любящие сердца». Семейные пары, случайные зрители, так и не дождавшись какого-нибудь инцидента, потоптались некоторое время на расчищенной площадке, наблюдая за погрузкой инструментов, за рабочими, приехавшими демонтировать шапито, затем направились к стоянке машин, крича друг другу «до свидания» или назначая встречу в городе. Но истинные фанаты собрались сегодня в кафе.

Центральное кафе. Белое вино здесь совсем неплохое, и Клод смакует его маленькими глотками, правда, с некоторой осторожностью — нельзя же снова заставлять Полину стыдиться его.

Долгое и шумное застолье. Клод старается быть чрезвычайно приветливым. Всем этим людям, кажется, доставляет величайшее удовольствие знакомство с ним.

— Крестный Полины! Так он из наших! Член нашего великого братства энтузиастов! — воодушевившись, восклицает мсье Морис.

Эльза Вольф толкает его локтем, чтобы охладить этот пыл, и он немного стихает, — деталь, которую с абсолютной ясностью Клод припомнит на следующий день, хотя в данный момент не осознает, что она врезалась в его память.

— Чрезвычайно польщен, — сказал Ванхоф, пожимая Клоду руку.

И, будто извиняясь за невоздержанную веселость мсье Мориса, изобразил на лице сочувствие. Минута неловкости на этом конце стола. Несколько человек, не сговариваясь, начали вдруг обсуждать концерт — эта тема всегда была неисчерпаемой и захватывающей.

— Мне немного жаль, — мечтательно говорит Анна-Мари, что Дикки все еще поет «Я пью за троих» и «Ты мне нравишься в очках», в отличие от «В цветах и сердцах» это чисто коммерческие песни.

— Позвольте, — безапелляционно перебивает мсье Морис, — в своем жанре это все-таки шлягеры! Не нужно забывать, малышка, что программу приходится строить. После эмоционального накала, который вызывает такая песни, как «В цветах и в сердцах», необходима передышка! Нельзя же в течение трех часов держать три тысячи человек на эмоциональном пределе…

— Может быть… — без особой уверенности соглашается Анна-Мари.

— Я согласен с Морисом, — говорит юноша студент, изучающий, по его словам, социологию. — Надо же набрать высоту, Анна-Мари!

Может быть, дискуссия вызвана его присутствием? Клоду кажется, что за всем сказанным проглядывают кавычки, ритуальные формулировки, таинственный мир, к которому его приобщают с большой осторожностью.

— Во всяком случае, — вставляет Полина, — он никогда не пел «Одною я живу мечтой» так, как сегодня. Я так счастлива, что крестный впервые услышал его в этот день! И Дикки сделал для него красивую надпись на пластинке, в которой…

Но за столом все уже зашумели и растроганно, с удивлением и интересом повторяли: «В первый раз! Он впервые услышал Дикки…»

— О! Если это впервые, — добродушно сказал Морис Хайнеман, — то это потрясающе! Впечатления мсье, разумеется, очень отличаются от того, что испытывают такие профессионалы, как я или наши друзья, почти ставшие ими… Ну тогда, Клод, — вы позволите называть вас Клодом? — тогда самое, самое первое ощущение…

Все взгляды с живейшим интересом обратились к нему. Оробев немного, Клод отвечает:

— Безусловно, это шок…

Он пытается подыскать выражение, но продолжать уже незачем. Морис подхватывает слово, едва сорвавшееся с языка.

— Шок! Как точно сказано! Заметь это, дорогой Давид. Разумеется, этот шок со временем испытываешь уже не каждый день. Зато мы наслаждаемся нюансами, различной манерой исполнения, мастерством артиста… как очень хорошо выразилась Полина, нечасто Дикки исполнял «Одною я живу мечтой» с такой ностальгией, так романтично… Напротив, «В сердцах и цветах», как мне показалось, несколько…

Его перебивают негодующие крики.

— О нет, Морис! — восклицает Жорж Бодуэн. — Полагаю, что я имею какое-то право судить об этом! Когда после полиомиелита я был на грани самоубийства, именно эта песня удержала меня над пропастью!

— Как бы к этому ни относились, он говорит правду, — вставила его немного надменная сестра.

— Можешь уж мне поверить, я всегда слушаю «В сердцах и цветах» с особым вниманием, особым… И нахожу, что как раз сегодня он спел необыкновенно хорошо: «Забудьте печали, правда — в цветах, правда — в сердцах» — в этом месте я плакал, спроси у Клода, он сидел рядом со мной, я плакал! А я не на каждом концерте плачу. Так ведь и было, Клод?

Клод счел своим долгом подтвердить этот факт. О других концертах он ничего не может сказать, но сегодня Жорж и в самом деле плакал, это бесспорно.

— О! Я сужу с чисто профессиональной точки зрения, — сказал нисколько не раздосадованный, но убежденный в своей правоте мсье Морис. — Выпьем еще по кружке пива?

Возникло замешательство. Когда Морис предлагает выпить еще по кружке или повторить заказ, то платит всегда не он. Клод замечает колебания, и поскольку он впервые испытал такое удовольствие на концерте, осмеливается спросить, нельзя ли ему, если это никого не смущает, угостить всех присутствующих… Никого это не смущает. А г-н Герен, сидящий на другом конце стола, стряхнув с себя блаженную одурь, тонким голосом вдруг заявляет:

— В таком случае я плачу за бутерброды или горячие сандвичи!

Все в полном восторге. Клод тоже. А еще говорят, что белое вино напевает тоску…

И вот уже утро. Он все, абсолютно все припоминает, попивая кофе, у которого привкус чернил, и проглатывая рогалик, который, естественно, кажется ему жестким, как промокашка. На ночном столике большая, в тридцать сантиметров диаметром пластинка, на которой написано: «Дикки Руа поет о Любви»; смокинг на фотографии так же, как и заглавная буква в слове «Любовь», усеян маленькими переливающимися блестками. Чтобы подчеркнуть феерию зрелища.