Дисбат
Шрифт:
– Говори, – милостиво разрешил Дарий.
– Вот вы здесь…
– Ты, – проронил Дарий.
– Что – ты? – не понял Синяков.
– На «ты» ко мне обращайся. Не ровен час, родней станем.
– Хорошо… Хотя нет! Это исключается! В смысле родни. – Получив от Дашки увесистый подзатыльник, Синяков чуть не прикусил язык. – Я что хотел сказать… Вот вы… Вот ты сейчас сказал, что мы, дескать, засветились. Как это изволите понимать? Я не шпион иностранный. И сюда приехал не на встречу с резидентом. Я приехал к родному сыну, проходящему в вашем городе срочную службу. Пусть он виноват, хотя это еще вопрос спорный, пусть осужден, но зачем же раздувать такую истерию? По какому праву от меня скрывают местонахождение этого самого дисбата? Почему мне не позволяют увидеться с сыном? Говорят, даже смертники имеют право увидеться с близкими родственниками… К чему эти зловещие намеки, эти угрозы? Почему все уговаривают меня как можно скорее уехать?
– А разве ты сам не хочешь уехать? – Вопрос был довольно странный, как, впрочем, и все поведение Дария, но Синяков незамедлительно ответил:
– Не раньше, чем увижусь с сыном.
– А ведь еще вчера ты мог уехать вполне спокойно, – произнес Дарий с оттенком сочувствия. – Даже полчаса назад. Даже вот в эту минуту. Но после того, что я скажу сейчас, твои шансы благополучно вернуться домой сразу уменьшатся.
– Нет, это прямо безумство какое-то! – Синяков заерзал на лежанке так, словно его кусали снизу кровососущие насекомые. – Одно из двух. Или ты из себя дурачка строишь, или хочешь меня дураком сделать.
– И то и другое. – Дарий, похоже, издевался над ним, исподволь готовя какой-то подвох, о чем предупреждала иголка, не только не остывшая, но раскалившаяся до такой степени, когда обычное железо начинает светиться.
Удержать иголку в руке было невозможно, и Синяков пока воткнул ее в драное лоскутное одеяло, прикрывавшее лежанку. От Дашки этот жест не ускользнул, а ее братец в сей момент смотрел в другую сторону.
Памятуя, что лучший способ защиты – это нападение, Синяков набросился на Дария – пока только словесно:
– Отвечай прямо! Этот чертов дисбат существует?
– Да, – кивнул тот после некоторой паузы.
– Где он располагается? Здесь, в городе?
– Вроде того…
– Где именно? Мне нужен адрес!
– Пятьдесят на пятьдесят, – произнес Дарий многозначительно.
– Какие пятьдесят? Что ты мне голову морочишь!
– Я говорю, что твои шансы вернуться домой уменьшились ровно наполовину, – охотно объяснил Дарий.
– Можешь болтать все, что тебе заблагорассудится! Меня интересует адрес дисбата!
– Чего нет – того нет, – Дарий развел руками и стал похож на медведя, вознамерившегося передними лапами обнять врага. – Раньше присказка такая была: «Десять лет без права переписки». Слыхал? Вот это примерно та же ситуация.
– Хочешь сказать, что жизни моего сына что-то угрожает?
– Сам подумай. Что такое дисбат в наших условиях? Это, считай, те же самые штрафные батальоны, которые в атаку впереди всех ходили.
– Но ведь сейчас не война!
– Это тебе только кажется… Семьдесят на тридцать.
– Мои шансы, похоже, падают все ниже?
– Сам виноват. Я ведь тебя предупреждал заранее.
– Признайся, отправляясь сюда, ты уже знал о моем существовании?
– Настырная муха, говорят, хуже шершня.
– Тебе кто про меня стукнул? Комендант гауптвахты?
– Какая разница…
– Короче говоря, с настырной мухой решили расправиться?
– Никто ничего не решал. Не придавай слишком большого значения собственной особе. Мог бы уже спокойненько трястись в плацкарте и гонять чаи с проводницей.
– Повторяю! Не повидавшись с сыном, я никуда отсюда не уеду.
– Повидаться с ним ты можешь только в двух случаях. Если сам станешь таким, как он, что в твоих годах вряд ли возможно. Или если сумеешь вернуть его в прежнее состояние, а это не так-то просто. Пойми ты, он человек уже совсем другой породы.
– Что вы с ним сделали, гады?
– Ноль! Твои шансы испарились.
Синяков давно ожидал этого момента. Судя по некоторым характерным приметам, Дарий прежде подвизался в боксе, а с этой категорией драчунов в стойке лучше не связываться – зубы сразу проглотишь, а то и на нокаут нарвешься. Таких противников надо сразу переводить в партер, а уж там ломать или душить привычными борцовскими приемами.
Дарий еще как следует не замахнулся, а Синяков уже бросился ему в ноги.
И тут же получил встречный удар коленом, да еще какой! Правда, оба они при этом упали, но в голове Синякова колокола уже звонили отходную, а трубы пели отбой.
Действуя чисто автоматически, он продолжал отбиваться, а иногда даже ловил врага на болевые приемы, из которых тот всякий раз благополучно выворачивался, но дело шло к тому, что Дарий вот-вот встанет на ноги и уж тогда оттянется на всю катушку, благо его тяжелые, подкованные железом ботинки очень тому спобствовали.
Из всех возможных противников Синякову достался самый опасный и неудобный – не какой-нибудь там бывший чемпион, испорченный спортивной этикой и профессиональной солидарностью, а настоящий уличный боец, закаленный в бесчисленных схватках, не признающий ни регламента, ни правил, ни пощады.
Так они, хрипя и матюгаясь, ворочались на каменном полу склепа, дубася друг друга чем попало: кулаками, локтями, коленками, головой, но финал схватки неминуемо приближался, и это был совсем не тот финал, к которому привык Синяков.
В его сознании мелькнула запоздалая досадливая мысль:
«Хоть бы Дашка, тварь бесчувственная, вмешалась. Ведь убьет меня сейчас этот амбал… Да только зачем ей защищать случайного знакомого от родного брата…»
И в тот же момент Дарий вскрикнул, но не так, как раньше, когда его крик выражал ярость или торжество, а коротко, по-заячьи, словно неожиданно напоролся на что-то острое, к примеру, на лезвие ножа.
Его могучая хватка сразу ослабла, а пальцы, уже почти сомкнувшиеся на горле Синякова, разжались. Воспользовавшись этим, тот легко оседлал противника и накрепко перехватил сгиб его правой руки. Оставалось сделать еще одно усилие, и локтевой сустав Дария треснул бы, как жердь, попавшая в спицы тележного колеса.