Добрая, злая
Шрифт:
– Телефон, Вань…
– Слышу… Сейчас…
– А вдруг что-то случилось? Он же звонит не переставая! Иди ответь!
– Ох, какая же ты зануда… – ласково пробурчал, встряхнув за плечи.
Встал, целомудренно обмотав бедра смявшейся простыней, огляделся в поисках источника противного жужжания. Ага, вот он, источник, в кармане брошенных второпях на пол брюк. А она все думала – почему это жужжание откуда-то снизу раздается, будто сигнал из преисподней?
Долго глядел на светящийся дисплей с именем вызывающего абонента, потом решительным жестом поднес телефон к уху:
– Да, Нелли, что у тебя случилось?
Она вздрогнула, будто холод его голоса достиг и ее, села, как пугливый зайчик, натянув одеяло до подбородка.
– Это мое дело, Нелли, я не должен перед тобой отчитываться… Ну, папа… И что – папа? Ты только за этим и звонишь, чтобы напугать меня папой? Не надо, я уже большой мальчик, Нелли… Да, пусть будет так. Да, уехал в свою мерзкую деревню. И мне лучше знать, где мне хорошо, а где плохо! Нет, сегодня не приеду… Может, я вообще…
Не кричи, Нелли! Не надо мне никакого врача-психиатра! И вообще, давай все потом… Потом на эту тему поговорим…
В ту секунду, когда он отнял телефон от уха и не успел еще нажать на кнопку отбоя, успел-таки выплеснуться и просочиться в пространство высокий, с ноткой надменной истерики женский голос и даже до нее долетел, скользнул по лицу легкой пощечиной.
– Это твоя жена звонила, да? – спросила тихо, осторожно.
Может, и не надо было спрашивать. Просто захотелось вдруг наполнить пространство другим голосом, своим… А он и отвечать на ее вопрос не стал. Обернулся, сжимая в кулачище хрупкое тельце телефона, долго на нее смотрел, пока ярость послевкусия от разговора с женой совсем не утихла, потом отбросил телефон в сторону, шагнул к ней, сграбастал, повалил на подушки, с силой сжал щеки ладонями, глянул в глаза.
– Что ты там лепетала про истину, чертенок? А ну, повтори!
– Истину ищут только одиночки и порывают со всеми, кто любит ее недостаточно… – проговорила она, смешно шепелявя под его тяжелыми руками.
– Порывают, говоришь? А этих одиночек, случайно, не объявляют сумасшедшими? Вот как меня хотят, например?
– Нет… Не знаю… Да какой ты сумасшедший, ты самый умный и самый… Самый… И я тебя очень люблю…
– И я тебя… Люблю… Как увидел там, в огороде, с косой, так сразу и полюбил…
– Смеешься, да? Издеваешься? Ты меня тогда вообще за мужика принял!
– Так это в первую секунду только… А потом… Потом разглядел…
– Ты? Меня? Разглядел? Что ты мог разглядеть, я ж некрасивая!
– Кто тебе сказал, что ты некрасивая? Покажи мне его, я ему морду набью! Ты даже сама не понимаешь, какая ты… настоящая, стопроцентная женщина… Моя женщина! Ты поняла, чертенок? Ты – моя!
Радостно, с ознобом подалась навстречу его губам, и снова закружило хороводом желания, и откуда-то ловкость, гибкость взялась, погребая под собой прежнюю скомканную неуклюжесть… Да, да, она может быть такой – настоящей женщиной! Даже и не подозревала, что может! И нисколько не стыдно, и совсем все наоборот, легко и весело нырять туда, в горячее нежное облако плотской радости…
Потом лежали, насквозь опустошенные, глядели в заплывающее сумерками окно.
– Это что, уже вечер, что ли? – пролепетала удивленно, не веря своим глазам. – Ничего себе день прошел… Как одна минута… Я даже не верю, что я живая, Вань… Чуть не умерла от счастья…
– А может, от голода?
– Да ну тебя! Ничего ты не понимаешь…
– Все я понимаю, чертенок. И даже больше, чем ты думаешь. Лежу вот и вспоминаю, какая еда в холодильнике есть. Любовь любовью, а еду для своей женщины мужик должен-таки добыть.
– Издеваешься?
– Ничуть! – со смехом протянул он к ней руки, убрал с лица черные непослушные пряди. – Хочешь, я картошки в золе испеку?
– Ох, а мне же… Мне идти надо, Вань, бабе Симе сдаваться… Она ж наверняка догадалась, где и с кем я целый день пропадаю…
– Что, ругать будет?
– Ой, будет…
– Ну что ж, пойдем тогда вместе сдаваться! Так и быть, прикрою тебя широкой грудью! Объясню старушке, как ты меня до греха довела. Авось она тебя простит.
– Ах, ты…
– А что? Скажу, накинулась на меня, мол, я и устоять не смог! Разве можно перед таким натиском устоять? И перед такой силой? Скосила меня, как траву в огороде!
– Ну, Вань… Ну хватит, чего ты…
Засмеялась и сама не узнала своего смеха. Сроду она с такой пошлой кокетливостью не хихикала! Хотя пошлость была такая… довольно безобидная. Можно сказать, приятная была пошлость. Вполне женственная.
– Ну, вставай, одевайся, чего разлеглась?
– Нет, ты первый…
– Нет, ты…
Так и препирались, и дружно хихикали, тоже со стороны довольно пошленько, наверное. Потом как-то все ж умудрились одеться, вышли на воздух, едва держась на ногах. Ее даже чуть в сторону повело, и засмеялась легко, счастливо, ощущая в себе приятную пустоту слабости.
– Вань, а как мы через плетень переползать будем? У меня сил нет… Может, ты мне к плетню бабы-Симиного пирожка принесешь, чтобы я подкрепилась?
– Ладно, не бойся, наши раненых не бросают… Вместе переползем как-нибудь…
И заявились на светлые очи старушки, и с ходу уселись за стол, глянули голодными глазами. Она лишь вздохнула осуждающе, но смолчала, тут же на стол принялась накрывать. Достала из печи горшок с томлеными щами, открыла крышку… Это ж можно с ума сойти от такого земного сытного запаха!
– Мама у меня тоже всегда щи в печи томила… – вдруг грустно произнес Иван, принимая из рук старухи ложку. – Я уж и запах забыл, и вкус…
– Да, Наталья, мать твоя, упокой ее душу Господи, всегда хорошо готовила. И пироги у нее были справные, и наливка домашняя… – с удовольствием подхватила разговор баба Сима. – И отец твой хорошим хозяином был… Ты ешь, Ваня, ешь, не стесняйся. И ты, Санюшка, ешь… Ишь как глаза-то совсем провалились…