Добрая, злая
Шрифт:
Ей опять захотелось плакать, но сдержалась. Уходя, оглянулась, поймала на себе улыбающийся взгляд бабушки. Будто она ее подбодрила: и правильно, и не плачь, живи себе дальше как получится. Большими радостями не искушайся, малыми радостями живи…
Где ж теперь их найдешь-то, большие да малые радости, милая бабушка? Все радости одним разом и кончились, и белый свет не мил.
В церкви было в этот час пусто, прохладно и тихо. Поставила поминальную свечу, долго глядела, как ровно горит хрупкое пламя. Потом вздохнула, будто немного отпустило внутри – надо жить дальше, что ж поделаешь. Жить как получится.
– Пойдемте, баб Сим… Мне еще на электричку успеть надо…
Вышли из церкви, споро пошагали домой. Когда свернули в свой проулок, баба Сима остановилась, испуганно схватилась рукой за грудь:
– Смотри-ка, Санюшка, у нашей калитки чья-то машина стоит! Это кто ж к нам опять пожаловал, интересно? Уж не Иван ли заторопился?
– Нет, баб Сим. Это мамина машина. Я ж вчера вечером не приехала, как она велела, вот и решила… Сама меня забрать, наверное…
– Так изба-то на ключ закрыта! Ох, сейчас осерчает на нас!
Мать сидела на крылечке с лицом и впрямь «осерчавшим». Увидев их, поднялась, бросила сердито:
– Ну и где вы так долго ходите? Еду в такую даль, потом сижу тут, жду… Что я, девочка, туда-сюда мотаться?
– Так мы, Тань, на могилку ходили… К матушке твоей, стало быть… – виновато засуетилась баба Сима, доставая ключ из кармана кофты.
– Уж не собрались ли вы меня беспамятью корить, тетя Сима? – на волне раздражения от долгого ожидания взвилась мать, уперев руки в бока.
– Да бог с тобой, Татьяна, чего ты взъярилась! Хотя и в самом деле – и тебе бы не грех было, к родной-то матери…
– А я сама знаю, чего мне грех, а чего не грех! Я, между прочим, работаю с утра до вечера, света белого не вижу, чтобы лишнюю копейку на жизнь заработать! Да если б вы знали, какими нервами мне эта копейка достается! И не вам меня судить, сама знаю, как жить!
Она видела, как жалко присунулась ключом к двери баба Сима, как испуганно втянула голову в плечи, отгораживаясь от летящих в ее спину злых слов. Шагнула к матери, проговорила со свистом, задыхаясь:
– Не смей… Не смей так с ней разговаривать, мама! Не смей…
И вдруг – разрыдалась в голос. Мать стояла, таращилась на нее во все глаза, дрожала губами в сердитой изумленной обиженности. Потом вдруг обмякла, махнула рукой, произнесла испуганно:
– Ну все, все, доча… Чего ты так… Я ж не со зла, ты ж меня знаешь… Привыкла в магазине на всех орать, вот и сорвалось. Не люблю, когда меня жизни учат!
– Эх, Танька, Танька… – скорбно обернулась уже из открытой двери баба Сима. – Вот вся ты в этом… Как в девках тугой на душу была, такой и бабой образовалась… – Вздохнула, помолчала немного, добавила уже ласковее: – А ты не плачь, Санюшка! Чего теперь плакать-то? Какую уж мать Бог послал, такую и любить надобно…
Мать дернулась было что-то ответить, но глянула на нее и смолчала, крепко сжав зубы. Направляясь к машине, бросила на ходу:
– Давай, поехали… Некогда мне тут… Да, чуть не забыла! Я там под нижней ступенькой крыльца пакетик с деньгами оставила, скажи тетке, пусть найдет… Она ж тебя тут кормила-поила все-таки…
– Не надо, мам. Она обидится.
– Да чего ты понимаешь, обидится! Кто ж нынче обижается, когда деньги дают? Или ты тоже меня учить станешь? Тебе ли меня учить, какими способами у матери деньги забирать?
– Да. Ты права. Я виновата перед тобой, конечно. Я помню, мама.
Сухо прошелестела, равнодушно. Даже сама удивилась, как сухо у нее это получилось. Молча повернувшись, прошла к крыльцу, наклонилась, достала из-под ступеньки газетный сверток. Обернулась к матери, произнесла так же равнодушно:
– Я сама ей отдам… Я знаю как. Поблагодарю за все и отдам…
– Только давай побыстрее, доча! У меня дел невпроворот! И не смотри на меня так, я это… Я не буду больше тебе напоминать… Прости, случайно вырвалось. Кто старое помянет, тому глаз вон!
Всю дорогу ехали молча, и лишь на въезде в город, откашлявшись, мать вкрадчиво заговорила:
– Я смотрю, не на пользу тебе деревенские каникулы пошли, доча… Нервная ты какая-то стала, будто большое горе пережила. И лицо вон будто заплаканное. Может, по Кириллу скучаешь?
Что-то почуялось в ее вопросе недоброе, подло-заговорщицкое. И глаза, обращенные к ней, сверкнули хитрой искоркой. Уж не сюрприз ли со счастливым возвращением блудного бойфренда она ей приготовила?
– Я вообще не хочу о нем слышать, мам. А видеть уж точно не хочу. Это я так, на всякий случай, чтобы ты больше о нем никогда не спрашивала.
– Ой, да ладно тебе, Сань! – немного разочарованно пропела мама, по-прежнему хитро улыбаясь. – Так уж и никогда! А я думала, ты обрадуешься…
– Так… И чему я должна обрадоваться? Он что, приехал? Он звонил тебе, да?
– Ну да, и приехал, и позвонил… Он так во всем каялся, Сань! Так хорошо каялся, что и не захочешь, а поверишь! Я даже чуть не всплакнула, представляешь? В общем, он уже дома, ждет тебя с покаянной головушкой.
– Дома? У меня? Это как же?
– А что, Сань… Я сама его и позвала, и ключи дала… Да хороший же парень, что ты! Зачем такому добру пропадать?
– А ты меня спросила, мам, хочу ли я такого добра?
– Да брось, доча! Ты думаешь, других рук для него не найдется? Да он только свистнет…
– Вот и пусть свистит на здоровье!
– Ох, какая ты стала… Будто подменили тебя… Но не прогонять же человека на ночь глядя, сама подумай! Ну, ошибся парень, переоценил свои силы…
Не будь злой, Сань, он такой сейчас… Как собака побитая… Жалко же, ей-богу! Прояви снисхождение…
Лихо подкатив к подъезду дома, она снова обернулась к ней, коснулась ладонью щеки: