Чтение онлайн

Вот они расцеловываются с жизнерадостной блондинкой лет семидесяти.

– Нина, здравствуйте. А вы все хорошеете!

– Ах, лицемерки мои! Александра, платья – отпад! Какую рекламу устроила папе! Эти снимки с фраками – блеск! Но мы теперь понимаем – те фраки были лишь предтеча к этому, премиальному, да, девочки? И ты, Анюта, потрудилась! Столько статей и в каждой – по комплиментику, а? – Она игриво ущипнула за щеку Анну, и та без улыбки отвела ее руку в сторону.

– Спасибо, Нина.

– А мне вот интересно… – Блондинка чуть качнулась на каблуках, и я поняла, что бокал с шампанским в ее руках был не первый, и даже не второй. – А молодая супруга, как? Участвовала в забеге? Сумел он ее… э… да что уж там! Подложить под кого надо?

– Пошли. – Это Алекс взяла сестру за локоть. – Ты же видишь, она едва стоит.

– Едва стоит не значит едва соображает. – Пьяно усмехнулась блондинка. – Ну да ладно. Бегите, куколки. – И вдруг цепко схватила Алекс за плечо. – Один вопрос. Как там киргизская поэзия? Живее всех живых?

И захохотала звонко, на грани истерики. Алекс резко повела плечом, высвобождаясь.

– Нина. – К блондинке подошел старик, сидевший рядом со мной в зале, взял ее под руку артритными пальцами. – Хватит. Не позорься.

– Позорься? – воззрилась на него Нина. – Что ты, милый, позорятся тут – ик! – совсем другие люди.

Алекс, резко развернувшись, столкнулась со мной взглядом.

– Ника, по-моему, нам всем пора домой.

Я кивнула. К шампанскому я не притронулась: так и думала, закончу вечер в роли шофера.

– Не хочу я с ним возвращаться, – устало сказала Аня. – Саш, давай вызовем такси, а?

Алекс кивнула.

– Хорошо. – Я уже выискивала глазами высокую фигуру с седой гривой. – Я его довезу, не волнуйтесь.

– Довезете, Ника? Отлично. И, если не трудно, помогите ему со смокингом – он узкий. Надо снимать аккуратно. Особенно рукава.

– Справлюсь. – Я улыбнулась.

– Что бы мы без вас делали, Ника. – Аня улыбнулась в ответ. – Спасибо!

Но я ее уже не слышала. Как крейсер через льды, я шла сквозь толпу.

– Пойдемте, Олег Евгеньевич.

– Уже? – Он на секунду приподнял бровь, но послушно кивнул, быстро попрощался с собеседниками.

Через пару минут мы подходили к машине на паркинге.

– Каков лауреат, а? – посмеивался Двинский. – Сбежал с праздника, что твоя Золушка. А и правда. Лягу спать пораньше, наше дело стариковское. Да, Ника?

Я промолчала. Мы выехали на набережную. Нервно дрожали огнями в черной Неве дворцы. Двинский включил радио «Классик». Чуть приоткрыл окно. Звуки «Времен года» Вивальди выливались из автомобиля, будто переполняя его, отражались от воды и мокрого гранита. Меня вдруг накрыло подобие эйфории. Мы возвращались одни с, возможно, главного события его жизни, окруженные красотой, и впереди у нас – еще добрых минут сорок пути на скорости через весь город, сквозь огни эстакад, и дальше – вдоль черной глади залива. Это была прекрасная ночь.

– Как вам понравилось действо? – Двинский сделал потише музыку и откинулся на сиденье рядом. – Вы же такое наблюдаете впервые, разве нет?

Я пожала плечами. Все это казалось мне мышиной возней. Хотя бы по сравнению с тем же Вивальди. Но вместо этого я спросила:

– А что там за история с киргизской поэзией?

И в свете следующего фонаря увидела, как изменилось, посуровев, его лицо.

– Черт. Я думал, вы об этом никогда не узнаете, Ника. Позор, конечно.

– Если не хотите, можете не рассказывать… – быстро пискнула я.

– Ну уж нет. Лучше я, чем эти досужие сплетники. Стихи писать, Ника, не грех. На любую тему, разве нет? Как там у пророка Иеремии: «Извлеки драгоценное из ничтожного и будешь как уста Мои». Из ничтожного, потому что ничего другого-то в нашем распоряжении нет, как ни ищи. Короче. Пару лет назад ко мне прибились несколько молодых поэтов. Премии проедаются быстро, а постоянных заработков у меня никогда не было. Одним словом, они предложили мне переводить на русский стихи одного киргизского сатрапа. И я польстился на гонорары. Думал, сделаем групповой перевод его шняги, а точнее – от себя напишем, и всем будет счастье. И киргизу, и юным поэтам, и мне, грешному.

– А что вышло?

– А вышел скандал. Выяснилось, что киргизский царек – убийца и злодей. А я, значит, подхалим и коллаборационист преступного режима. И письмо мое ему выволокли на просторы, кхм, интернета.

– А что в письме?

– Да глупость всякая. Мол, считаю за честь переводить ваши вирши. Половина народу из нашей тусовки бросились меня костерить на своих страницах… Хвала богам, их никто не читает. Но некоторые все-таки здороваться перестали. М-да.

Он болезненно поморщился. Увеличил снова звук.

– В конце концов, ваш Пушкин тоже оды Николаю писал, – почти выкрикнул он. – А Тарковский юношеские стихи Сталина переводил. И что?! Меньше стали, ничтожнее?

– «Он мал, как мы, он мерзок, как мы! – медленно произнесла я. – Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы, – иначе».

– Пушкин?

Я кивнула.

– О Байроне.

– Вот-вот, – он насупился. – Черт, испортили такой прекрасный вечер. Можно сказать, отняли у моей биографии. Сволочи!

– Это я виновата. Зря спросила, – выдохнула я.

Он похлопал меня по руке.

– Бросьте, Ника, вы все равно бы узнали. Рано или поздно. Просто неприятно упасть в ваших глазах.

– Ерунда, – сказала я. Мы как раз остановились у светофора. Красный свет падал на дорогое мне лицо. Тяжелые веки были прикрыты. – Вы не можете упасть в моих глазах. Вы – мой отец.

Все было так, как я себе и представляла. Только лучше. Воображение мое – инструмент, отформатированный на «не пошлость», вряд ли согласилось бы со столь романтизированной реальностью – ночь, и сопровождающая нас в пути полная луна меж верхушками сосен, и скрипки Вивальди, и отблеск той же луны в мелководье залива. Двинский был счастлив, расслаблен, нежен, глядел на меня влажными глазами. Дочек и должно быть три, а, Ника? Как у короля Лира. Будешь моей Корделией? Суть Троицы. Бессилен трижды разум. Вечные три попытки. Тройка карт, три богатыря, три волхва, три медведя, три танкиста. Он посмеивался, оглаживал меня по руке. Ты задаешь новый ритм и смысл моему существованию, дочка. Раз, два, три. Вальсирующий. Как считаешь, не поздно мне еще пуститься в пляс?