Чтение онлайн

В ту же ночь, оказавшись впервые в его комнате и подивившись царившему в ней идеальному порядку, я помогала ему снять тесный смокинг. Встав за его спиной, заправским лакеем я стягивала рукава, будто освобождала от старой шкурки-кокона. Для нас обоих, думала я, началась новая жизнь.

– Я почти дописала мой роман, – сказала я, повернувшись к нему спиной и аккуратно раскладывая на спинке кресла смокинг.

– Умница. – Он подошел ко мне, развернул к себе, взяв за руки и трижды расцеловав в щеки, добавил последний поцелуй – как контрольный отцовский выстрел – в лоб.

– Почитаешь? – обращаться к нему на «ты» вдруг стало легко.

– Конечно. – Он погладил меня по щеке. – Спокойной ночи, доченька.

Выходя в темный коридор, я выдохнула-всхлипнула. Доченька. Никто никогда меня так не называл.

…На следующий день я проснулась рано. За голым окном без занавесок едва прореживался осенний день. В глухом утреннем свете лицо Славы на подушке рядом казалось неживым, и я вдруг очень испугалась, наклонилась к нему и успокоилась, лишь когда уловила едва слышное дыхание. Тихонько выскользнула из-под нагретого одеяла на холодный пол, на цыпочках вышла из комнаты. В прихожей надела прямо на пижаму плащ и сапоги, спустилась по молчаливой лестнице вниз. Оглушительно хлопнула дверью парадной. Быстрым шагом дошла до супермаркета, где уже выложили свежую выпечку. Поразмыслив, добавила к булочкам с шоколадом свежевыжатый апельсиновый сок: пора авитаминоза не за горами. И, уже проходя к кассе, заметила между шампунями и прокладками краску для волос. Задумчиво покрутила коробочку в руках: тот ли оттенок? Обольстительный каштан. Усмехнулась. Что ж. Краска с таким названием просто не может меня разочаровать. Да и потом: какая, к черту, разница? И закинула коробочку в корзину.

Дома я тихо разделась и прошла в ванную. Для неумех вроде меня в инструкции предусматривались картинки: смешать, нанести, подождать, смыть, нанести маску. Завязать полотенце тюрбаном. Сварить кофе и снять тюрбан, с любопытством взглянуть в зеркало. Ну, здравствуй, обольстительный каштан. Я снова напоминаю португальскую торговку рыбой. Разве что еще гуще стали тени под глазами, еще желтей – кожа. «От себя не убежишь, – усмехаюсь я. – Я – черная ворона, мое дело темное».

Честно дожидаясь, когда Славик проснется, и пытаясь отвлечься от запаха свежей сдобы, я разложила перед собой снимки из Костиковой папки по делу о смерти второй жены Двинского. Копии оказались не слишком четкие, да и фотографии делались без деталей – сгорбленное тело на скамейке. Двор… Что-то тут было не так. Попивая кофе, я откинулась на стуле, чувствуя затылком смутную неловкость взрослого перед детской задачкой. Ответ должен быть легче легкого, однако он все ускользает, пока ты не понимаешь наконец: это не потому, что твой мозг не способен ее решить. А потому, что он отказывается от решения. А тем временем подсознание океанской раковиной гудит тебе в уши: не надо, не надо отгадки… Сделав вид, что послушалась, я отложила снимки и взялась за отчет судмедэксперта. Причина смерти – переохлаждение.

Я вспомнила фотографии Кати в Аниной комнате: тоненькая, светлоглазая, темноволосая. Автомобилистка, она наверняка носила короткую легкую шубку – из тех, в которых выскакивают из теплой машины и недолгой перебежкой добираются до следующего источника тепла – дома, театра, ресторана. А не сидят часами под чужими окнами на ледяной скамейке. Говорят, наличие ветра и влажности увеличивает теплопотери. Ветрено и влажно в нашем городе примерно всегда. Однако температура тела снижается постепенно. Сперва включаются компенсаторные механизмы терморегуляции, позволяя продуцировать тепло через излишнюю мышечную активность – Катю начинает бить озноб. Пальцы так дрожат, что их не получается всунуть в тонкие кожаные перчатки, и она, сжав кулаки, прячет их в карманы. Затем Катя бледнеет в тон модной шубке из нежной голубой норки. Это спазм периферических кровеносных сосудов уменьшает идущий к коже поток крови: всё в тщетной попытке замедлить охлаждение организма. Совсем скоро у нее станут путаться мысли, тихонько накатит сонливость. Замедлится сердечный ритм, расширятся зрачки, она задышит все медленнее: организм попытается защитить главное – сердце. Если, положим, какой-то собачник, прогуливаясь тем вечером со своим четвероногим другом, окликнул бы одинокую фигуру на скамейке, Катя бы ему уже не ответила. Снижение температуры ниже двадцати градусов необратимо. При семнадцати наступает биологическая смерть. Сердце перестает биться. Так и не вынув сжатых в кулаки рук из карманов, Катя заваливается боком на скамейку во дворе – на заднем плане фотографии маячат приметы детской площадки. Такие площадки, говорю я себе, расставлены по всем дворам. И гаражи в глубине двора – тоже не редкость. Придвинув к очкастым глазам фотографию еще ближе, я, кажется, вижу какую-то надпись на гараже. В кадр влезает только «блю» и восклицательный знак.

А я аккуратно ставлю чашку на стол: пальцы у меня дрожат, того и гляди ошпарюсь кофе. Конечно, в переданной Костей папочке есть и адрес. Я не уделила ему внимания, а теперь и незачем. Я подхожу к окну и вижу ту самую площадку – горки изменились, добавилась фаллической формы пластмассовая ракета, но граффити на гараже действительно на века: Лена, я тебя люблю. Восклицательный знак.

«Странник, не бойся, не бойся, в ненастье ты под защитой богини несчастья» [10] . Даже совершая подлость, Славик не мог не объясниться. Не подготовить меня к неминуемому. Впрочем, кишка оказалась тонка выйти со мной на прямой разговор. О содеянном я узнала из голосового сообщения. Итак, пока я утром отвозила Анну в город, Славик, напротив, наведался на дачку, поведав Двинскому, что все мои стихи и злополучные переводы Сэма Брауна – его, Славика, авторства. А сама я пишу только прозу, как он добавил – восхитительную, да-да, в отличие от Двинского с его претенциозными воспоминаниями. Двинский не стал оправдываться за дурные мемуары. Его по большому счету интересовало только одно – сможет ли Славик доказать свое авторство? Вполне, уверил его Славик. Он сохранил черновики. Плюс – та давнишняя публикация в студенческом альманахе.

– Неизвестно, чей плагиат был первым, – пытался вынырнуть Двинский. – Кто ты такой? Мальчишка!

Славик охотно соглашался: так и есть. Не все поверят. Но осадочек останется. И премия, даже если ее не отберут, превратится в повод для сплетен, а не гордости.

После Славик мне признался, что Двинский осыпал его бранью. Выплюнув напоследок главное оскорбление: какой он поэт, если из-за бабы отдал свои стихи, предал их! Славик и тут не спорил: да, поэт он так себе. Поэтому-то все литературные пересуды ему до лампочки. Как и все их тусовки, премии и весь поэтический междусобойчик… Ему нужна одна я. Он хочет меня обратно. Такую, какой я была до встречи с Ним. Пообещал ли ему Двинский вернуть меня, как пришедшую не по адресу посылку со скисшим содержимым? Или просто спустил с крыльца? О том история умалчивает.

Не помню, как я добралась после Славикова сообщения до дачки – сердце колотилось, в горле стоял ком, глаза застилали злые слезы. Сволочь, какая же сволочь! И именно сейчас, когда я наконец призналась! Когда он наконец признал! Когда все, казалось, получилось!

– Папа! – я влетела на дачку, оббежала кухню с гостиной, ринулась к нему в комнату. Выкрикнула еще раз, уже безнадежно, на лестнице: – Папа!

Никого. Тяжело дыша, я стояла у окна, но не видела ничего, кроме собственного отчаяния. Сердце продолжало тяжело биться в висках. Я заставила себя выдохнуть и вновь медленно вдохнуть. Вот так. И еще раз. Вдох-выдох. Думай! Где он может быть? Минутой позже я уже метнулась через сад к калитке. Я поняла, где он. И бросилась ему навстречу: выпросить, вымолить, выклянчить прощение, пообещать все что угодно, даже самой начать писать стихи, только бы вновь к нему прижаться, почувствовать тепло большой ладони на своей голове.

«Ладно, доченька. С кем не бывает».

Да, так он и скажет. Цель оправдывает средства. На самом деле полное иезуитское высказывание имеет существенное дополнение: «если цель – спасение души». Но разве не он спас меня от одиночества и отчаяния? Значит, все было сделано правильно, правильно, правильно! Только бы скорей добраться до места его обычной прогулки. Того самого, где мы впервые встретились. Вот уже и они – бетонные чайки, плещется, посверкивая на закате, финская водица. Но стоило добежать до пляжа, как облако затянуло солнце, погас блистающий мир, будто раньше времени наступили сумерки. Мне стало зябко, я, сдерживая дрожь, обхватила себя руками, завертела головой – где же он? В какую сторону пошел выгуливать свое плохое, это уж к бабке не ходи, настроение?

То и дело переходя на трусцу, я двинулась в сторону Зеленогорска, выглядывая знакомый силуэт впереди. Я судорожно искала нужные слова, но в голове крутилось только беспомощное «я не хотела…» и «я просто хотела…», как вдруг – затормозила. Он шел на меня, в растянутой вязаной кофте, руки в карманах вельветовых брюк. На таком расстоянии он уже, конечно, узнал меня. Однако не поднял руки для приветственного жеста, не замедлил шага. Я с трудом сглотнула. Пожалуйста, билось у меня в висках, пожалуйста, пожалуйста…

Мы приближались друг к другу, и вот я уже различала родное лицо. Он шел на меня безучастно, еще минута – и, кажется, просто пройдет мимо – чужой, незнакомый человек. Пожалуйста… – успела я вновь взмолиться. И тут он разомкнул губы.

Что говорил он мне в ту последнюю беседу? Память выдает лишь острые осколки; сердце хотело забыть все, но не справилось с задачей. Он, оказывается, знал о моем существовании. Моя мать – из материнской ли гордости, или в попытке вернуть его в свою жизнь, регулярно присылала ему письма с фотографиями некрасивого ребенка. Но Двинскому никогда не нужен был ребенок. Ему нужны были от меня только стихи. Только они. С самого начала, с того злосчастного мейла с подборкой Славиных виршей, в котором я робко просила его о менторстве, он планировал и эту публикацию, и ее результат: вожделенную премию. А при встрече в кафе почуял внутри незнакомой дурнушки неожиданную податливость «материала», потенциал для манипуляции. И даже не дав себе труда разобраться в причинах подобной опции, а может, посчитав ее следствием своего неисчерпаемого обаяния, решил мною воспользоваться.