Дочки-мачехи
Шрифт:
– А то, что она, наверно, просто обнаружила «лимон», который надо было делить на четырех человек... и теперь хочет кинуть Свиридова... выключить его из числа... из числа... – Анжела задыхалась, – из числа пайщиков, как Лену и...
Тут она осеклась, очевидно, поняв, что в пылу гнева сказала лишнее.
Но Котов подскочил к жене и, схватив ее за руку так, что она вскрикнула от боли, проговорил медленно и тихо:
– Что ты сказала?
– Я... отпусти, мне больно...
– Что ты сказала про миллион и четырех пайщиков? Что ты сказала?!
Анжела попыталась было вырваться, но в пухлых пальцах Котова была немалая сила: сейчас эту хватку, думается, не сумел бы разжать даже Владимир Свиридов.
Котов буравил жену пронизывающим взглядом налившихся кровью маленьких бычьих глазок и тяжело, с присвистом, сопел, ожидая ответа.
И Анжела поняла, что если будет молчать и дальше, то от Филиппа Григорьевича можно будет ожидать что угодно.
– Я сказала, что Смоленцева хочет обмануть тебя. Вероятно, сейчас тот самый миллион, который ты заплатил за выкуп Лены, у нее. Она нашла, куда его спрятал Свиридов, и решила ни с кем не делиться. Может, он сам сказал, куда его спрятал... доверял ей... Нашел, кому доверять... – Котова попыталась было рассмеяться, но вместо этого из ее горла вырвался резкий каркающий звук, словно разодравший ей гортань.
Котов в бешенстве тряхнул жену еще раз:
– А что ты сказала про четырех пайщиков... и про Лену? А? Говори, паскуда!
Анжеле стало страшно – в таком чудовищном гневе она еще никогда не видела мужа.
– Все было не так... ты не понял...
– Каких пайщиков? – тихо и внятно проговорил он. – Ты что-то говорила о четырех пайщиках, которые должны были поделить между собой миллион. Свиридов, Смоленцева... и... ты сказала, что Лена...
Анжела перебила его – она поняла, что если сейчас не перебьет, то уже не посмеет перебить и он будет говорить до тех пор, пока не припечатает ее этими падающими как свинец тяжелыми словами...
– Я хотела сказать, что... раз так все обернулось, то ты должен знать...
– Что я должен знать?
Анжела, наконец-то, вырвала свою руку из его побелевших пальцев и, растерев онемевшее запястье, забормотала, не глядя на Филиппа Григорьевича... да и вообще не видя ничего вокруг себя из-за неистового головокружения:
– Это было... не на самом деле... Лену никто не похищал. Она сама... сама разыграла все это... потому что ей нужны были деньги, а ты... мало давал... она сама присмотрела исполнителя, и мы... договорились, что она уедет со Свиридовым на дачу... на ту самую, на которой она... вот так... погибла...
Котов молчал. И потому Анжела, боясь его реакции на свои кошмарные, губящие ее слова, продолжала выцеживать из себя жуткую правду:
– Свиридов... позвонил тебе... и... потом ты все знаешь. Никто ее не похищал... она сама хотела... А дальше... дальше я не знаю, что произошло там, в этом дачном домике. Наверно... наверно, Свиридов застрелил ее, чтобы... не знаю. Он сам обвинял меня в том, что это я... как будто я что-то насчет Лены... распорядилась... распо...
Анжела совсем запуталась в словах, ее ноги свело пароксизмом непреодолимого ужаса...
Котов продолжал молчать. Потом тряхнул массивной головой и направился к письменному столу – огромному, роскошному, необъятных размеров, метра три в длину. Сел за него, зачем-то медленно, словно с усилием, выдвинул верхний ящик, потом снова задвинул.
– Это правда? – наконец спросил он.
– Правда, – быстро ответила Анжела и сама поразилась мгновенности и четкости своего ответа.
– Значит, правда? – пробормотал Филипп Григорьевич и снова медленно выдвинул верхний ящик стола. – Значит, эта сука Ленка сама заварила кашу... а потом не расхлебала?
– Она говорила, что ты... мало даешь денег, что надо...
– То есть ты считаешь, что она, Лена, более виновна, чем ты? Так?
– Не знаю... она... да... то есть нет...
– Так отправляйся к ней обсудить этот вопрос, – спокойно и раздельно произнес Котов и вынул из верхнего ящика «вальтер» крупного калибра.
Анжела, закричав, бросилась на пол, но сухой щелчок выстрела оборвал ее голос...
– Теперь осталось только двое пайщиков. М-да... завтра на суд придется другую бабу взять. Кристинку, что ли, – глухо проговорил Кашалот, не глядя на труп жены, и снял трубку телефона, чтобы вызвать охрану.
Глава 13Неожиданный свидетель
– Я вызываю свидетельницу Смоленцеву.
Алиса встала со своего места и, высоко вскинув голову, прошла меж рядами под скрещивающимися взглядами присутствующих в зале очевидцев судебного процесса.
Она окинула быстрым взглядом зал, остановилась на Котове, который тер мясистый подбородок и, кажется, сильно нервничал, и отметила, что Анжелы с ним рядом нет.
Она поймала на себе холодный взгляд адвоката Евстафьева и затем произнесла негромким, хрипловатым, словно чуть надтреснутым голосом:
– Я хочу изменить свои показания.
При этих словах сидевший на скамье подсудимых Владимир Свиридов, бледный, небритый, с застывшим взглядом, медленно поднял голову и посмотрел на Алису взглядом, в котором высветилось искреннее изумление, если еще не перетекшее в шок потрясения, то только потому, что он еще не до конца осознал сказанное.
– То есть... как это – изменить? – пробормотал он и чуть подался вперед, словно хотел получше расслышать то, что будет говорить его жена.
При словах Смоленцевой по залу прошелестел легкий шум. Судья призвал к порядку и, обратившись к Алисе, проговорил:
– Значит, вы утверждаете, что хотите изменить ваши первоначальные показания?
– Да.
– С чем это связано?
– С тем, что я хочу изменить свои показания, – упрямо повторила Алиса.
– Хорошо. Что же вы хотите сообщить суду?
– Я хочу сообщить, что мне известно имя убийцы и обстоятельства преступления.
Владимир посмотрел на Алису с каким-то придавленным, недоуменным смятением.
– Тогда сообщите все это суду.
– Что же тут сообщать? – медленно выговорила Смоленцева. – Что же тут... сообщать? Убийца сидит там, где ему и положено сидеть – на скамье подсудимых!