Чтение онлайн

— Прости, До. Мы, может, и не такие умники, как ты, а что до книг, то Салли точняк ни одну и не открывала никогда, но твое поэтическое мудозвонство кого хошь уморит. Говори, когда есть что сказать. Для твоей же пользы советую. Нас всего–то двое, кто тебя слушает, и одна уже отъехала…

Она кивнула на Салли, которая тыкалась взглядом во все стороны и тряслась, как с нею бывает, когда она собирается под себя помочиться.

— …а про себя скажу, что если ты не выдашь прям сейчас что–нибудь сногсшибательное, как в театре, да так, чтоб я ахнула, то мне и впрямь покажется, что с хорошей взбучкой от Жеже время летит веселее.

Эта явная несправедливость меня так возмутила, что я вскочила, и Салли, привалившаяся ко мне по своему обыкновению, упала. Ну и пусть падает! Конечно, когда от тебя всего и требуется, что сидеть да слушать, так чего проще наехать на того, кто распинается, и все потому, что у тебя не хватает мозгов просечь тонкое и совершенно необходимое отступление, которое как раз и должно было подготовить нечто сногсшибательное, как в театре, имеющее произойти именно на пляже, но требующее особых декораций, и нужно их описать, иначе ничего не понятно, вот так…

Квази мгновенно ощетинилась и заорала громче моего, что декораций и так выше крыши, девать просто некуда, и пора переходить к делу, а по этому поводу не грех промочить горло, коли я все равно отвлеклась, а она уже вся пересохла.

Я уселась на место, бутылка совершила дежурный обход, и я продолжила:

— Это случилось зимой на пустынном пляже: в такое время года гуляющих там было немного.

Предупреждающие посвистывание Квази:

— Завязывай, слышь!

— Ты ж говорила, как его звали, твоего жеребца, разве нет? — вдруг заинтересовалась Салли, обретя свою обычную невозмутимость после того, как благополучно облегчилась, о чем свидетельствовал едкий дух, подымавшийся от ее огромной юбки.

— Хуго, квашня ты несчастная, — ответила за меня Квази, дабы показать, что не теряла нити, и добавила, насмешливо подвывая: — Хуго, великая любовь!

— Ну, а таинственное Пе откуда?

У Квази челюсть отвисла до самого пупка, а я отметила победу трубным рыганьем, прочистила горло и снова завела тягучим, мягким голосом:

— Внезапно вдалеке я заметила высокий тонкий силуэт, казавшийся еще более вытянутым из–за длинной нити, уходящей в небо, на конце которой летел китайский воздушный змей с головой дракона. Держась за другой конец, ко мне бежал мужчина, ловя ветер. Неожиданный порыв сбил змея прямо к моим ногам. Запыхавшийся мужчина приблизился, мило извинился, смотал леску и наконец представился:

— Хуго Мейерганц. Могу узнать, с кем имею честь…

В один голос обе мои подруги ошеломленно подхватили:

— Доротея…

И я добавила:

— Мистраль.

Взрыв смеха покоренной публики:

— Имячко в самый раз.

— Хуго был настроен не так прозаично: он тут же спросил, не родственница ли я знаменитого поэта, и не сходя с места процитировал несколько его стихов.

— Значит, тот, другой, был Поль?

— И ты его больше не видела? Как же ты умудрилась его убить?

— Да, первый был Поль. Поль Кантер. А второй — Хуго. Но поскольку история моя долгая, а нам до вечера нужно найти, где приткнуться, предлагаю сняться с места и пошевелить не только ногами, но и извилинами.

Ночь я провела ужасную, хотя выручка была классной, а может, именно поэтому. Мы клюкали часов до двух, пока Квази не заголосила во всю глотку «В амстердамском порту» [2] под аккомпанемент Салли, испускавшей чудовищные йодли — она иногда путает Ирландию и Тироль. Ставни захлопали наперебой с угрозами вызвать легавых, а с легавыми мы сегодня уже наобщались: они днем расспрашивали насчет убитой. Они даже любезно предложили перевезти нас в Нантер, для нашей же безопасности: вдруг тот тип охотится на бездомных. Мы сказали спасибо, не надо, сами найдем, где приткнуться. Ну и тупари эти легавые — кто хоть раз побывал в Нантере, второй раз не сунется.

Однако о ночлеге действительно стоило подумать, и не откладывая, поскольку заранее этим никто не озаботился, сами понимаете. И речи не было, чтоб в такое время и в таком состоянии ползти в другой квартал, поэтому мы просто перевалили через Монмартр и спустились к теплой решетке на улице Коленкур. Один черт, в такой кондиции нам было не до страхов. Потом Квази цапанулась с Салли, которая объявила, что собирается посрать. Для нее это было гигантским прогрессом, потому что раньше, можете мне поверить, она не затрудняла себя уведомлениями. Квази машинально протянула ей кусок газеты, от которой Салли отказалась, пояснив, что подтирается естественным образом: имелось в виду, что она вполне обойдется собственными юбками: Квази стрельнула в мою сторону единственным зрячим глазом:

— Кто там выступал насчет гигиены?

Мне было лень что–то объяснять, к тому же я пыталась устроить нам подстилку из двух спальников, картонок и газет, которые никогда еще не казались такими скользкими, — правда, пальцы у меня заплетались и болело все сразу, поэтому я только бросила:

— У нас тут начальства нету.

— Может, оно и так, но мы все ж не псы дворовые, должны быть какие–то пределы, — возразила Квази, после чего отвела Салли на несколько шагов в сторону и начала показывать, что сначала надо сходить на газету, потом все свернуть и выбросить в урну.

Я сдалась и заснула прямо на решетке, как вдруг какие–то завывания буквально снесли меня с металлического ложа. В полубреду мне привиделся Поль, который резал девиц горлышком бутылки. Полная паника. А поскольку я расстегнула пояс, чтобы спать было вольготней, то штаны с меня спали, едва я храбро кинулась на крики: запутавшись в брючинах, я навернулась, почувствовала, как на меня навалился нападавший, и принялась отбиваться вещмешком, прежде чем вернулась к реальности. В соседнем стоке я обнаружила Салли, которая верещала, доведенная до слез ужасными оскорблениями Квази:

— Да как ты хочешь, чтоб я разглядела из–под юбок эту твою газету?

Они все еще разбирались с какашками, а мы что так, что эдак в полном дерьме, да и сложностей в нашей жизни, особенно в моей, и без того хватает:

— Лечь и заткнуться!

Они не заставили повторять дважды и — верх несправедливости! — через пять секунд уже спали, а я не могла сомкнуть глаз из–за свистящих рулад Квази, с одной стороны, туши Салли, занимавшей три четверти решетки, с другой, и кошмарных картинок, щедро подпитанных рассказами, которых я наслушалась за день, о всех деталях — как действительных, так и здорово раздутых — моего убийства. То передо мной представало мое собственное лицо в виде переспелой инжирины, расплющенной так, что хоть ложкой соскребай, то Поль, разрисованный под живого покойника, тянулся ко мне с поцелуем, а когда приоткрывал губы, вместо зубов во рту у него блестели бритвенные лезвия и раздавался визг электропилы. Короче, призраки прошлого кружили вокруг меня всю ночь, и я барахталась, как в куче меловой пыли.