Чтение онлайн

До сих пор еще я не рассказал тебе о нашей общей с Элизабет коллекции, которую мы увлеченно собирали неделя за неделей и которой предстояло пополняться и дальше. Ты можешь ознакомиться с нею, если тебе того захочется, у мэтра Д. Этот образованный, обладающий чувством юмора и умом человек был выбран нами, твоей бабушкой и мною, в качестве актуариуса и письмохранителя. Боясь утратить наши реликвии в результате оплошности либо ветхости, мы поместили к нему на хранение все доказательства подлинности и продолжительности нашей любви: счета из отелей, билеты на поезд, фотографии, послания, начертанные на обрывках бумажных скатертей, календари, записные книжки и тому подобное.

Но жемчужина этого музеума, без всяких сомнений, — наши двести тридцать шесть писем, речь в которых идет об окончательном разрыве, из коих сто сорок, подписанных мною, — сто сорок попыток избежать немыслимой пытки, окончившихся неудачей.

В этой области — «окончательного разрыва отношений» — нам нет равных, нас можно рассматривать в качестве экспертов мирового класса либо в качестве амеб, начисто лишенных характера и последовательности в образе мыслей, если учесть нулевую результативность всех этих демаршей, причиняющих — увы! — такую боль.

Как бы то ни было, желая быть полезным тем, кто интересуется человеческой душой и ее непоследовательностью, я приведу здесь описание нашей типичной недели.

Воскресенье, вторая половина дня

После семейного обеда Элизабет внезапно овладела властная потребность нравственно очиститься, это было сильнее всего на свете. Однако после кофе это желание пропало, уступив место другому: покой, ясность, прозрачность отношений, никакой лжи.

Она села за свой письменный стол.

«Габриель, я все обдумала…»

«Габриель, поскольку решение принято, сообщаю тебе…»

«Габриель, самое трудное позади, для нас двоих было бы лучше…»

Вместо подписи: «Целую тебя».

Гордая собой, воодушевленная своим праведным порывом, примиренная с самой собой, она вставала из-за стола. «Я поступила правильно», — повторяла она себе и за ужином смело смотрела в глаза мужу, атмосфера за столом разряжалась, становилась почти веселой, это ощущали и дети. Исполненная уважения к себе, она засыпала.

А на рассвете ее охватывала тоска, сперва неопределенная — как будто сосало под ложечкой или давала о себе знать невралгия, затем боль усиливалась, заполняла собой все, пока ее окончательно не накрывало ледяной серой волной, и в голове билась всего одна мысль: «Боже, да я сошла с ума, что это на меня нашло? Можно ли помыслить остаться одной, без него?»

Понедельник, утро

Габриель ждал почты, прислушиваясь, не стукнет ли крышка почтового ящика, не раздастся ли пыхтение моторного велосипеда почтальона. Лихорадочно перебирал доставленные ему счета и рекламные листки. Лицо его искажалось: ничего. Ни на одном из конвертов не было знакомого почерка. Еще один день пытки, госпожа палач. Время иллюзий давно миновало. Приговор отложен на завтра. Он еще вчера это предвидел. Ненавидя выходные дни, которые Элизабет неизменно проводила в кругу семьи, он мысленно научился преодолевать стены ее квартиры и быть в курсе всего, что там происходило. Понедельник проходил в бесконечной пытке, терзаниях и неуверенности: то он порывался набрать ее номер, то отставлял аппарат. Когда же наконец решался позвонить, никто не отвечал, как будто перед ним был бесконечный черный туннель.

Вторник

Письмо.

Как всегда, первая реакция: облегчение. Он насвистывает себе под нос, обзванивает с десяток друзей, бреется под «Exsultate, jubilate К 165» Моцарта в исполнении Стих-Рэндалла. Однако к пяти вечера, по мере того как убывает дневной свет, начинает действовать яд. Он задыхается, ноги подкашиваются. Ночь впереди — что пропасть.

Четверг или пятница, утро

В кабинете Элизабет, куда она добралась после бессонной ночи, раздается звонок.

— Обнимаю тебя, — говорит Габриель.

Едва различимое дыхание на том конце провода означает, что жизнь не кончена.

— Я тебя тоже.

Был и второй тип окончательного разрыва, проповедником, последователем и исполнителем которого являлся Габриель.

Неведомая муха могла его укусить даже в момент наивысшего блаженства, и он внезапно уходил. Потому как ему всегда приходилось делить Элизабет с ее золотым правилом: Разводиться нельзя.

Он так и не прекратил своей битвы за нее.

Если уж говорить все, и самое интимное тоже, Элизабет было несладко. Габриель плохо знал женщин, а уж «законниц» и подавно. Его стратегия заключалась в мощной атаке. Он по-детски верил, что никакой внутренний закон не устоит перед мощной атакой, и потому предлагал ей свои невероятную выносливость, изобретательность и мощь в интимные минуты.

Как все это вынес его организм? Бог свидетель, еще немного — и он бы сломался.

Но всегда ли Элизабет была довольна? Как хорошо воспитанный человек, она благодарила. Тогда эталон мужской силы подходил к окну и, подобно горилле из чащоб Бурунди, бил себя в грудь, возвещая на весь мир о своей окончательной победе над ее внутренним законом.

Уверенный в том, что цель достигнута, он произносил:

— Дорогая, вот увидишь, у нас будет самая распрекрасная совместная жизнь.

Осчастливленная подруга собиралась с последними силами, чтобы пробормотать перед тем, как кануть в сон (или пойти в душ):

— Габриель… прошу тебя… не начинай сызнова.

Либо:

— Габриель, так ты все еще не понял? Либо:

— Габриель, ты и вправду хочешь все испортить? И так до бесконечности.

Внутренний закон появлялся на свет божий, выходя из глубин, где прятался во времена любовных безумств, и лукаво обращался к Габриелю: «Мой бедный друг».

Казалось, можно было ожидать от садовника большей мудрости. Ведь садовники избегают заранее проигранных баталий, к примеру, не сажают деревья в августе или ми-лоцвет в известковую почву. Этому их учит профессия.

Как же в таком случае объяснить глупое упрямство Габриеля, его отчаянную битву с численно превосходящим противником? Ответ прост: любовью.

А что такое любовь?

Это такая область жизни, где опыт бесполезен. Более того: ощущение новизны составляет часть головокружения. У кого при каждом свидании не возникает впечатления, что это рассвет первого дня творения, тот не любит.

Можно было подумать, что со временем многочисленные окончательные разрывы прекратились или по меньшей мере приглушилось отчаяние, сопровождающее каждый из них.