Чтение онлайн

–  Красавица моя, неужели правда теперь рубель стоит, а?

Вера Михайловна сунула ей трешку и пошла, не ответив, не сказав спасибо и не оглядываясь.

"Стоишь у дорогого блеска..." Это и ошарашило, испугав до внезапной сухости во рту и до мурашек на спине. Она и в самом деле стояла посреди дорогого каменного блеска. Как же узнала цыганка? Если тут узнала правду, то правдой будет и второе, страшное, которое гадалка даже не решилась сказать.

Вера Михайловна пошла медленнее. Какая-то сила, могучая и внезапная, притушила день, как придушила: потускнели солнечные лучи, поблекла зелень, улетучился в космос березовый запах... Но так было несколько секунд, пока она не тряхнула головой и не сказала себе громко, на всю аллею:

–  Дура старая!

На левой ладони пишется судьба, как там пишется и чем - знают одни гадалки. Но неужели там написано, что она посреди каменного блеска стоит? А Вера Михайловна стояла, потому что за прилавком не посидишь. Да видела ее цыганка в магазине - вот откуда и предсказание. Ну а про страшное придумала для веры: скажи про счастье с королем из казенного дома - клиентка посмеялась бы и дала рубль. А за правду - трешку.

И з д н е в н и к а с л е д о в а т е л я. Разговор с непорядочным человеком вызывает у меня затруднения. Показать, кто он есть, - нельзя, потеряешь контакт. Вообще не разговаривать - тоже нельзя. И тогда остается только одно: делать вид, что перед тобой порядочный человек.

Телефонный звонок отрешил его сразу и от всего. Он схватил вечно готовый портфель, содрогнул дверцей сейфа оконные стекла и ринулся к Беспалову.

Юрий Артемьевич положил трубку и недоуменно поморщился:

–  Дежурный рекомендует с выездом обождать. Еще позвонит.

О работе Беспалов мог говорить и без курева. Но любая посторонняя тема, казалось, магнитной силой извлекала пачку из его кармана.

Он закурил каким-то легким движением руки, похожим на росчерк пера, и поскорее выдохнул первый дым, словно он ему был и не нужен.

–  Работы навалом. Жена ворчит...

Его тоже ворчит? Или все жены ворчат, не чувствуя рядом мужей? А разве Лидины тревожные вопросы можно назвать ворчаньем?

–  Впрочем, для чего и живем, как не для работы, - вздохнул прокурор фальшивым вздохом и отвел взгляд, чтобы не выдать своей хитрости.

Рябинин все понял. Фальшивый вздох относился не к сути поведанной мысли - живем для работы, - а к тому, зачем она сейчас была сказана: продолжить их вечный разговор, который возникал и обрывался внезапно, словно изредка включали магнитофонный диалог. На этот раз кнопку нажал прокурор, что, впрочем, он делал чаще своего собеседника. Но перед выездом на место происшествия Рябинин говорить не мог - сидел как на углях.

–  Наоборот, - вяло ответил он.

–  Что наоборот?

–  Мы работаем, чтобы жить.

–  По-моему, это одно и то же. Работать - это жить, а жить - это работать.

–  А по-моему, нет, - не согласился Рябинин таким пресным голосом, что на этом разговор должен бы и кончиться.

–  Вы, Сергей Георгиевич, никогда не отыщете никакого смысла, потому что отвергаете труд как главное дело жизни, - сказал прокурор, внимательно посмотрел на следователя и добавил: - По-моему.

Рябинин не стал бы и отвечать, если бы не это "по-моему", сказанное уже дважды и снявшее категоричность его слов.

–  Я не отвергаю труд как главное дело жизни. Я отвергаю труд как смысл жизни.

–  А разве это не одно и то же - дело жизни и смысл жизни?

–  Смысл жизни шире дела жизни.

–  Человек ведь существо трудящееся, - автоматически возразил прокурор, не успев осознать рябининских соотношений.

–  Лошадь тоже существо трудящееся.

Беспалов рассмеялся:

–  Лошадь, наверное, и не понимает, что трудится.

–  Мы понимаем. Только этим и отличаемся?

–  Сергей Георгиевич, да человека растить начинают с труда...

–  А вы заметили, что молодежь не всегда с охотой слушает про труд?

–  Не сразу осознает.

–  Нет. Она сердцем чувствует, что дело не только в одном труде, заговорил Рябинин уже окрепнувшим голосом, ибо спор вырисовывался непустячный и с непустячным человеком.

–  А в чем же?

Простого ответа Рябинин не знал, как его не знаешь, когда мысль находится в рабочем состоянии и еще не додумана для самого себя.

–  Юрий Артемьевич, зональный прокурор Васин прекрасный работник, дисциплинирован, грамотен... Он вам нравится?

Вопрос был хитрым, поскольку Рябинин как бы проверял искренность прокурора в этих спорах: Васин надзирал за их прокуратурой, и от Беспалова требовалась оценка вышестоящего должностного лица.

–  Нет, - признался прокурор, чуть повременив.

–  А почему?

–  Суховат. И еще кое-что...

–  Выходит, вы оцениваете человека не по труду?

Юрий Артемьевич потянулся к носу - пошатать.

–  Душа важна человеческая, - решил помочь Рябинин.

–  Но и нетрудовая душа нам тоже ни к чему, - сразу отпарировал прокурор.

–  Правильно. Без труда нет человека. Но и в одном труде нет человека.

–  Нет, в труде уже есть человек! - загорелся прокурор, впервые загорелся на глазах следователя.

Рябинин даже умолк. Беспалов смотрел на него сердито, широко, всклокоченно. Его пыл лег на Рябинина, как огонь на солому. Ответит, он ему ответит.

И промелькнуло, исчезая...

...Работа может все закрыть. Увлеченность работой может означать безразличие к многообразию жизни. Любовь к делу - обратная сторона равнодушия к жизни?..

–  Юрий Артемьевич, только подумайте, какая надежная защита - труд. По вечерам пьянствую, но я же работаю. Хулиганю, безобразничаю, - но работаю. Над женой издеваюсь - однако работаю. Детей воспитал никчемностями и лоботрясами - позвольте, я же работал. В домино стучу, в карты режусь, слоняюсь, книг не читаю, в театре век не бывал, в мелочах погряз и глупостях - не приставайте, я же работаю...

Рябинин замолк. Говорить длинно он не любил и не умел. Если только в споре. Да и не то он сказал, что промелькнуло, - там было тоньше, острее, сомнительнее.