Чтение онлайн

–  Я врастающий, - буркнул Рябинин.

Васин слушал известную эстрадную песню, одну из тех, которую поют все и везде ровно одну неделю. Моцарта уже не было, - шел концерт по заявкам.

–  Не повышают, - сказал Рябинин то, чего от него ждали.

–  А почему? У вас, наверное, трудный характер? - оживился зональный прокурор.

Это почему же трудный? Из-за шутки "Я врастающий"?

–  Да, неважный, - горестно согласился Рябинин.

Андрей Дмитриевич облегченно улыбнулся. Крупный, большеголовый человек с плечами штангиста незримо обвис, как подтаял. И глаза, которые теперь ничего не силились понять, - уже все понято, - потеряли философскую глубину. Рябинину вдруг показалось, что Васин похож на цветной телевизор, у которого вынули все электронное нутро и вместо экрана вставили двухпрограммные глаза.

И промелькнуло, исчезая...

...Глупый человек в конечном счете всегда плохой...

–  Беспалов вас хвалит. Но вы недостаточно активны. Не ведете никакой общественной работы, нигде не учитесь...

–  Времени нет, - вяло ответил Рябинин, хотя были у него и другие ответы.

–  Времени нет? - удивился прокурор. - У меня тоже нет, но я работаю в местном комитете, редактирую стенную газету, выступаю с правовыми лекциями...

Теперь концерт слушал Рябинин. Кто-то заказал модную песню, и певцы запели ее вдруг сильными естественными голосами, отчего звучала она неожиданно и свежо, потому что в мужской песне давно не хватает мужчины, а в женской - женственности.

–  Кроме общественной работы я занимаюсь на курсах английского языка для сдачи кандидатского минимума...

В свое время Рябинин поразился, узнав, что самый мирный разговор, даже двух приятелей, есть скрытая борьба. Потом он убеждался в этом не раз; потом он пришел к мысли, что борьба идет за руководство в разговоре, за право говорить. Побежденный слушает. Но он и не боролся - он сразу начал слушать прокурора, который стал победителем без борьбы, по должности.

И промелькнуло, исчезая...

...Если один все время говорит, а второй все время слушает, то хороший человек тот, второй, который слушает...

Рябинину вдруг почудилось, как оттуда, из угла, из приемника, вырвалось что-то жуткое, почти мистическое, которое он еще не понял разумом, но уже тихо содрогнулся телом, и одновременно с этим пониманием он услышал слова диктора: "По заявке много лет проработавшей за прилавком Веры Михайловны Пленниковой мы включаем в программу старинный романс "Не уезжай ты, мой голубчик". Слушайте, Вера Михайловна, свое любимое произведение".

–  И я нахожу время, чтобы сыграть в бильярд...

–  А вы находите пять минут, чтобы поплакать? - спросил Рябинин странным, испаряющимся голосом.

–  Не дошло.

–  Вы когда-нибудь плачете?

–  Из-за чего?

–  Неужели у вас нет того, из-за чего хотелось бы поплакать?

Глаза Васина раздраженно потемнели.

–  А вы плачете? - спросил он, все более раздражаясь, потому что зря истратил свое время.

Рябинин не ответил, ибо промелькнуло, исчезая...

...Только тот взрослый может заплакать, который много плакал в детстве...

–  Сергей Георгиевич, вы свободны. О вашем служебном проступке я доложу прокурору города.

И опять промелькнуло, но так далеко и стремительно, что не осталось и следа.

И з д н е в н и к а с л е д о в а т е л я. Странно и, может быть глупо думать об умершем человеке, которого не знал. Сколько людей умирает... И все-таки я бесплодно думаю о ней, о себе, о жизни...

Что жизнь у человека одна, что выпала она ему лотерейно, что не повторится ни в пространстве, ни во времени - это понимают многие. Реже понимают другое, и пожалуй, более важное - жизнь человека до обидного коротка. Я это осознал эмпирическим путем еще в раннем детстве. Испарялось мороженое, стоило его только лизнуть. Исчезала конфета, едва успев освободиться от обертки. В войну пятьдесят граммов хлеба, данные матерью на обед, таяли во рту быстрее мороженого. Двухчасовое кино укладывалось в минуты. Прогулка кончалась, не успев начаться... И я догадался: если все хорошее так быстро проходит, то и жизнь пройдет мгновенно, как интересное кино.

Годы мою догадку подтвердили. Но догадки, мысли, выводы для того и нужны, чтобы принимать решения. Жизнь коротка... И что? Как я должен жить, что мне нужно делать, если жизнь моя так коротка?

Запахи - влажной земли из-под берез, далекой сирени, молодой листвы и чужих духов - принесли что-то смутное и неощутимое, бывшее, может быть, в детстве, а может, только в снах. Лиде захотелось удержать это нереальное и щемящее чувство, понять его и запомнить, но оно было где-то в ней и вроде бы где-то в воздухе, вместе с тем запахом сырой земли и далекой сирени. Поэзия, это поэзия. Есть люди, которые умеют ловить ее из воздуха и класть на бумагу, столбиками. Запах березы - столбиком? Поэзия - это тоска по тому, чего в жизни нет и никогда не будет.

Лида свернула в узкую сыроватую аллею, затемненную холмами ворсистых кустов.

Поэзия - это тоска по тому, чего в жизни нет и никогда не будет. Боже, нет и не будет... Да ведь полмесяца назад все было. Разве поэзия обрывается сразу, а не уходит медленно, как вот этот белоночный июнь? Неужели она просмотрела ее ползучий уход, в общем-то пропустила и все белые ночи? Да?

Лида нагнулась, - в эти босоножки всегда закатывается гравий.

У Сергея не было женщины, и он не влюбился. Да? Он не влюбился - он давно и сильно любил. Где-то она читала, что есть мужчины, для которых любовь к работе по силе страсти мало чем отличается от любви к женщине. Такой без любви не умрет. Боже, но ведь любовь - это когда умираешь...

Может быть, сделаться модной? Мужчины часто противоречивы... Вот Сергей любит женственность. Любит ли? Теперь в моде стервозность. Энергия, нахальство, броскость, брючки, папироса... А почему женственность не в моде! Не потому ли, что женственной быть трудно. Трудно быть мягкой, нежной, доброй... Куда проще надеть джинсы и сунуть в рот сигарету.

Лида вышла на широкую дорогу, желтевшую утрамбованным песком и рассеченную травяной лентой вдоль на две половины. Здесь гуляли потоками, как в театре.

Ах, причем тут модность. И пусть на нее посматривают молодые люди, и пусть она красивая... Внешностью теперь не удивишь, теперь все красивые. Да и нет некрасивых женщин, а есть женщины, не умеющие быть красивыми. Она уж знает. Она не знает другого: как вернуться к тем дням и годам, неожиданно улетевшим вроде этих пушинок?

Лида вскинула голову, пораженная фантастическим видением...

В высоком, еще не побелевшем небе, в последних лучах солнца, уже брошенных вдоль земли, в теплом парном воздухе повис тополиный пух. И много, везде, всё в пуху. Маленькие пушинки, чуть больше комара. Большие пушины, как светлые комочки. Они не походили на снег и не спешили к земле, а свободно колебались в теплой стихии - вниз, вверх, вбок... Откуда они? Ведь тополя на том конце парка.