Дом
Шрифт:
Бесконечно уставшая, но решившая прожить этот кошмар наяву до самого конца, я опрокидываю Марка на кровать, не встретив сопротивления. Он опускает свои джинсы до щиколоток. В могильной тишине я дарю ему механический минет, лишенный каких-либо эмоций, зато страшно эффективный, потому как не проходит и двух минут, как Марк вскрикивает, что сейчас кончит. Сначала мне тяжело в это поверить, зная, как мало энергии я туда вложила, — но факт налицо. Как давно не занимался сексом этот бедный парнишка? Именно этот вопрос позволяет понять происходящее. Выглядит все на редкость жалко: это действительно был срочный случай. При первом чихе у него все вываливалось в штаны.
Я мягко потираю бедро Марка. Он поднимается и, заправляя рубашку в джинсы, пожирает меня своими оленьими глазками.
— Это было чудесно, правда.
Мой смех похож на лай. Ни разу за всю жизнь я не делала такой грустный минет. Хотя нет, «грустный» — это не то слово, потому как мне уже приходилось делать грустный минет, и он не имел ничего общего с этим прилежным, яростным подергиванием. Я уже делала мрачный минет, но и это слово не описывает то, что произошло. Нет, прилагательное, которое я подыскиваю, гораздо серьезнее и должно отражать тяжелую горечь от потери иллюзий. Однако при взгляде на Марка можно сказать, что я привнесла свет в его жизнь. Как и в жизнь всех остальных мужчин, что приходят в Дом, но в Доме-то я работаю. Да, я только что сделала минет как проститутка. Такая фелляция не нарушила бы гармонии в машине, припаркованной на темной алее Булонского леса: быстро, эффективно, и все коленки в грязи и гравии, — только происходит все это у меня дома.
Я показываю Марку, где находится ванная комната, чтобы он мог помыть свой член, как я его учила, — водой без мыла. Козел. Если жена больше не спите ним, как она может заметить, что его член пахнет спермой?
Я сгораю от желания задать именно этот вопрос всем женатым мужчинам, которых встречаю в борделе.
Я с сигаретой во рту прислонилась к шкафу с книгами. Представляю, как Марк запоминает вопреки собственному желанию детали моей ванной комнаты, рассказывающие что-то обо мне: мое мыло, косметику, цвет полотенец, смешные постеры, которые Мадлен сорвала на улице. Все эти неприметные вещицы могли бы прошептать ему историю о настоящей Жюстине и о фальшивой Эмме — о настоящей девушке с настоящей жизнью. Не думаю, что ему нужно все это, чтобы почувствовать себя не в своей тарелке.
Я уже сидела и листала собственные книги, когда он вышел из ванной и начал подпрыгивать у меня за спиной. Мы заводим неуклюжий, бесцельный разговор. Он не знает, как найти предлог, чтобы уйти, и я ровным голосом заявляю, что мне нужно сходить в магазин. Уже второй раз за день я спасаю нас обоих. За несколько долгих минут наши взгляды не встречались, и Марк решает выяснить:
— Все хорошо? С тобой все в порядке?
Будто я сейчас заплачу. Хотя кто знает? Кто знает, а вдруг я стану кричать и кататься по полу, взяв Марка в заложники, начну рассказывать ему историю о бедной девушке, которая позволяет женатым мужчинам уговорить себя сделать им первый минет после рождения наследника? Если бы мне хотелось накапать ему на мозги, то вот он — подходящий рецепт.
— Все хорошо.
Я не смогу вспомнить, о чем был разговор, потому что Марк недолго думая выдал такую околесицу, что я позабыла все остальное:
Послушай, не знаю, должен ли я спросить тебя об этом…
Я сразу чувствую, что это попахивает чем-то неприятным.
— Должен ли я что-то дать тебе?
Несмотря на отвращение, я испытываю некое удовольствие, видя, как он проваливается в трясину.
— Дать мне что? Денег?
— Ну да, даже не знаю…
Я отвожу взгляд, Марк тотчас начинает путаться в жалких извинениях. И я не могу по-настоящему винить его, вот в чем дело. Я была такая ледяная, делала все так механически, что он не видит другого выхода, кроме как заплатить мне. Это был минет проститутки, должно быть, я одна из них.
Ему это не придет в голову, но проститутка никогда бы так не поступила. У проститутки нет времени на такие глупости. Так ведут себя жалкие девчонки. Эта фраза, произнесенная Марком, эхом отдается у меня в голове на протяжении двух-трех дней — пара неловких слов, чтобы откупиться деньгами. А что, это забавно. После шести месяцев в публичном доме, после того как я ловко выходила из таких ситуаций, от которых многие девушки ревели бы в три ведра, — вот когда я чувствую себя проституткой. И именно сейчас этот факт меня задевает. Надо подумать, что и у меня есть предел. Отлично. И я сама дошла до такого! Марк тут ни при чем: я сама ввязалась в это, и отсутствие достоинства у нас обоих легло в основу этого показательного спектакля современного недопонимания, патетики в котором на здоровье!
Я провожаю его до двери, и Марк предпринимает попытку:
— Может, условимся, что это был в некотором роде… разогрев? Для следующего раза?
То, что подобная мысль вообще сумела прийти ему на ум, — грандиозный источник депрессии, но у меня еще будет время посвятить этому остаток дня, лежа в полусонном состоянии и выкуривая сигарету за сигаретой. Главное, в одиночестве.
— Всего хорошего, — улыбаюсь я, закрывая за ним тяжелую подъездную дверь. Марк машет мне до тех пор, пока я вовсе не исчезаю из виду. Он даже прогнется под жалюзи на окне моей комнаты и снова спросит, все ли в порядке. Я всячески даю понять, что еле сдерживаю желание прищемить ему пальцы, закрыв ставни, и он в конце концов уезжает на велосипеде, прощебетав еще раз что-то на прощание.
Предполагаю, что, пока он спокойно крутит педали по направлению к Митте, где живет его маленькая хорошенькая семья, облегчение сменяется зияющей пустотой, отвращением к самому себе и виной, которую не смоет никакой душ, даже с большим количеством мыла. И, лежа в кровати с женой, чтобы успокоить себя, Марк подумает, что, по сути, и признаваться-то не в чем. Как будто он просто мастурбировал близ Фридрихсхайна, не более того. Это ведь не запрещено, не так ли? Его заставит бодрствовать и дрожать мысль о том, что теперь его сексуальная жизнь сводится к этому: вот к таким грязными обжиманцам с потерянной девушкой, которой ему всегда захочется предложить денег. Это будет правосудием. Или, во всяком случае, доказательством того, что отцовство точно имеет свою цену.
Is She Weird, The Pixies
Я плохо представляю, что делать с короткими, ничего не значащими зарисовками повседневной жизни борделя. Не знаю, в чью историю, кроме моей собственной, можно поместить их. В жизни всякого писателя, наверное, возникает момент, когда ему хочется рисовать. Эти образы имели бы больше веса, будь они написаны на белом листе маленькими, точными, воздушными мазками кисточки или фломастера. В человеческой жизни есть настолько невесомые минуты, такие короткие моменты благодати, что слова могут лишь отяжелить их. Иногда так хочется быть Райзером, Манарой — это было бы идеально.
Моя голова переполнена подобными маленькими сокровищами. Но я не могу поведать о них иначе, кроме как просто приложив одно к другому, в надежде, что эта страница сможет передать их красоту. Не стоит и мечтать.
Октябрьский день, на часах уже двенадцать. До работы есть немного времени, и я направляюсь за кофе в итальянскую забегаловку на углу. Мне нравится так делать перед работой. По крайней мере, такими были мои планы, которые я внезапно поменяла, увидев сидящую за столиком на террасе Биргит. Она заняла мое любимое место.