Чтение онлайн

— Знаете, миледи, лучше вам не сидеть в комнатах, где так мало солнца, — мягко сказал Донал. — Ведь внешняя и внутренняя суть вещей едины, и солнечный свет — это не что иное, как одеяние, в которое природа облекает истину. Если человек много сидит в темноте, он упускает то, что мог бы понять про свет с помощью самого света. Будь я вашим наставником, — продолжал он, — я бы посоветовал перебраться куда–нибудь в другое место с широким окном и просторным видом, чтобы сами небеса вместе с землей противились неправде и отгоняли мрачные мысли, пытающиеся скрыть от вас Бога.

— Надо сказать, София пыталась уговорить меня сделать то же самое, — улыбнулась Арктура. — Только если думать о Боге так, как она меня учила, никакой солнечный свет не поможет!

— Это точно, — усмехнулся Донал. — Знаете, — вдруг проговорил он, оглядываясь по сторонам, — когда я вот так смотрю на чью–нибудь комнату, мне всё время кажется, что я стараюсь узнать живого человека. Всякий дом похож на человеческую душу; узнаёшь её поближе, и она постепенно раскрывается и объясняет сама себя. И по–моему, сходство это не случайно. Мне кажется, любой дом непременно похож на того, кто его построил.

— Это очень старый замок, — произнесла Арктура. — Знаете, как долго его строили и перестраивали, сколько всего к нему добавляли, нужного и ненужного? Так что в нём столько разных характеров и вкусов, что и не разберёшься.

— Но если он всё время принадлежал одной и той же семье, мне кажется, строители всё равно передавали из поколения в поколение не только сам замок, но и запечатлённые в нём характеры.

— Неужели вы хотите сказать, что предки передали мне ту же натуру, что свойственна нашему замку? — спросила Арктура, почти содрогнувшись. — Что этот замок подходит мне, моему внутреннему «я», как раковина подходит улитке?

— Ну, соотношение внутреннего и внешнего есть и здесь, но вместе с этим нам даётся и бесконечная сила изменяться. При рождении каждый из нас ближе к Богу, нежели к любому из своих предков. Каждый сам выбирает, что в себе развивать — добро или себялюбие, изначальную Божью природу или семейную натуру. Вся история мира — это борьба между человеком душевным и человеком духовным. Кто смело признаёт унаследованные пороки, тот искупает грехи своих предков, принимает крещение за умерших, и крестят его не водой, а огнём.

— Какое странное учение! — дрожащим голосом возразила Арктура.

— Если оно вам не нравится, не верьте в него, — сказал Донал. — Мы наследуем не столько пороки и добродетели, сколько склонности и к тому, и к другому. Возможно, страшный грех моего прапрадеда живёт и во мне, но со временем уже успел превратиться лишь в слабый, случайный порыв.

— Какой ужас! — воскликнула Арктура.

— Почему–то никто не ужасается, когда мы говорим, что наследуем грех от самого Адама. Наверное, этот источник так далеко отстоит от нас во времени, что мы смело и бездумно наполняем из него свои водоёмы. Но стоит сказать, что порок унаследован от недавнего предка, как грех сразу обретает пугающую реальность, и его уже не спутаешь ни с чем. Понятно, что нам сразу становится не по себе.

— Но это же ужасно — осознавать, что над нами довлеют грехи нечестивых предков, из–за которых мы стали такими, какие есть!

— Это и правда было бы ужасно, но, к счастью, Бог ближе к нам, чем любые пороки — даже наши собственные! Если хотите, Он стоит между нами и грехами, чужими и нашими. И потом, пороки предков совсем не обязательно оборачиваются грехами в нас самих; это всего лишь возможности, которые станут пороками, если за ними последовать. Нам ведь передаётся не только злое, но и доброе, спасительное наследие! А вдруг именно то, что было так отвратительно в вашем прадедушке, искупалось удивительным благочестием его жены? Может быть, она была сострадательна там, где он был жесток, и простирала к людям материнскую любовь подобно птице, собирающей птенцов под своими крыльями? Пожалуй, самая главная опасность состоит в том, что какой–нибудь неожиданный порыв или нечестивое желание так властно захватит нас в свои сети и увлечёт за собой, что у благочестивых побуждений просто не будет времени подняться, а у воли не окажется силы воспротивиться. Но если человек сомневается в себе, проверяет себя и всей душой стремится поступать праведно, я думаю, он всегда может надеяться на то, что Бог вовремя предостережёт его. Вряд ли ему будет позволено далеко уйти с истинного пути просто из–за того, что он не знал о скрытых тайниках своей души. Знаете, чего нужно остерегаться больше всего? Уверенности в себе. Это и есть самый вероломный предатель рода человеческого.

— Что ж, это утешает.

— И ещё не надо забывать, — продолжал Донал, — что у своего истока ничто на свете не бывает злым. Пожалуй, самое худшее в человечестве происходит от самых лучших корней. Например, никто не будет так возмущаться, бушевать и мстить, как себялюбивый человек, наделённый сильным чувством справедливости… Значит, вы говорите, что лучше всего музыку слышно не отсюда, а из спальни?

— Да. Вот она, здесь.

Леди Арктура открыла дверь и знаком пригласила Донала войти. Он шагнул внутрь и огляделся. Спальня оказалась ничуть не менее старинной и такой же причудливой, как и гостиная.

— А что это там за шкафом? — спросил он.

— Ничего, просто углубление, — ответила Арктура. — Жаль, что слишком низкое, и шкаф туда не убирается.

Наверное, если бы шкаф был плотно пригнан к этому углублению, Донал даже не заметил бы в нём ничего необычного. Но странная ниша притягивала к себе его взгляд. Она располагалась в той же самой стене, что и камин, но вряд ли была связана с выступом дымовой трубы, потому что не уходила в потолок, а заканчивалась примерно посередине стены.

— Вы не возражаете, если я кое–что пододвину? — спросил Донал.

— Делайте, что хотите, — ответила Арктура.

Донал отодвинул шкаф и увидел, что ниша хоть и небольшая, но довольно глубокая. Стены всей спальни были обшиты старыми дубовыми панелями, но здесь никакой обшивки не было, и внутри ниша была лишь побелена сверху, прямо по камню. На одной стороне виднелись следы от дверных петель, на другой — от замка или защёлки. Видимо, раньше здесь был небольшой встроенный шкафчик, дверцы которого составляли одну поверхность с обшивкой, но внутри не было ни единого следа от полок, стена была совершенно гладкой.

Но Донал не успокаивался. Он вытащил из кармана нож и начал легонько постукивать по стенам внутри и вокруг загадочного углубления. Как только он начал стучать с правой стороны, звуки изменились, стали гулкими и как бы пустыми.

— Вы не против, если я слегка тут поковыряюсь? Наверное, будет немного грязно.

— Конечно нет, — отозвалась Арктура.

Донал несколько раз попробовал воткнуть нож через густой слой извёстки и побелки, но нигде не было ни единой щели. Должно быть, это вовсе не стена, сложенная из камней, а одна большая, гладкая плита. Донал начал исследовать её края и обнаружил, что под его ножом уже не камень, а лишь извёстка. Он тут же начал выскребать её и вскоре увидел глубокую щель, идущую от самого верха углубления до самого его низа. Внизу возле пола оказалась точно такая же щель.