Чтение онлайн

Зам криво усмехнулся. Ему приходилось работать с разными людьми, но он все равно никак не мог привыкнуть к грубому юмору своего начальника. Откуда в директоре бралось столько низкопробных шуточек, воспитанник МГИМО Леня Зосимов никак не мог взять в толк. Впрочем, все компенсировалось зарплатой...

Главный между тем продолжал:

– А господина Ланберга скоро можно ждать в гости. И не одного – понимаешь, о чем я?

Зосимов понимал.

– Что, Дмитрий Анатольевич, будем расширяться?

– Да, голуба, пора. Наше с вами предприятие набирает обороты. Сеть доставки отлажена, деньги из Осло текут на наш счет, оттуда – нужным людям, которые довольны и сыты... Что ж, пора выходить, так сказать, на мировую арену. А пока нужно позаботиться о том, чтобы нашим дорогим гостям понравилась наша скромная обитель. Я буду отзванивать в банк, а вы отдайте нужные распоряжения, готовьте там апартаменты, закупайте вина...

– Осмелюсь напомнить, Дмитрий Анатольевич, что у нас битком...

– Какого хрена вы мне голову забиваете такими пустяками? Битком – так всех на фиг!

– Ну, как же – клиенты, проплачено...

– Это вот эти гопники во главе с уголовниками – клиенты? Не смешите меня, Зосимов! Я ясно выразился – всем до свидания. А будут возражать – позовешь меня...

Зосимов молча поднялся и пошел исполнять повеления великого и ужасного.

Переодевшись в светлую униформу, стилизованную под русскую народную одежду, только более функциональную, Дима приступил к исполнению своих не шибко интересных обязанностей. Натереть паркетные полы в коридорах, убраться в туалетах, после обеда пройтись по гостиным и холлам, сменить цветы, вымыть пепельницы, расстелить новые салфетки и разложить в комнатах отдыха свежие журналы.

При этом от него требовалось быть тихим, незаметным, не попадаться жителям санатория на глаза, а потому действовать ему предстояло только ранним утром, после обеда, когда все отдыхали, или же глубокой ночью. Он мог уходить после смены домой или же ночевать в крошечной комнатенке для хранения инвентаря.

После первого дня работы, который прошел под пристальным наблюдением кастелянши, Дима был отмечен как работник исполнительный, а самыми ценными качествами, которые были у него выявлены, оказались молчаливость и безропотная покорность.

Поэтому он очень приглянулся его непосредственной начальнице, и с ее подачи управляющий дал Диме «добро» остаться здесь на какое-то время.

Вечером его отпустили домой, и он на попутке добрался до домика стрелочника, где свалился от усталости и уснул крепким сном.

Так продолжалось недели две. За это время Диме не удалось узнать ничего интересного. Он общался только с различными швабрами и тряпками и видел исключительно обслуживающий персонал, который с такими же озабоченными лицами носился по коридорам, с рвением выполняя свою работу. Поводов общаться с ними у Красникова так и не возникло.

Свою зарплату, которую здесь было принято выдавать каждую неделю, Дима целиком отдавал Матвеичу, от чего тот млел и таял. Две трети суммы, впрочем, уходили по общему согласию его сестре Антонине. Оставшиеся деньги дядя Митяй честно делил на две части – себе на хозяйство и харч, и Диме – на транспорт и, как он говорил, развлечения. Какие развлечения в этом глухом лесу, было совершенно не ясно.

Дима начинал уже отчаиваться в успехе своей затеи, но настал день, когда все изменилось.

Лежать в своей больнице, как оказалось, было очень приятно. Целыми днями вокруг меня водили хороводы симпатичные медсестры, которые вдруг вспомнили мои томные взгляды, брошенные когда-то в их сторону. Постоянно заходили коллеги и подчиненные, чтобы поделиться свежими новостями и рассказать по паре свежих анекдотов, которые, к сожалению, были одними и теми же – из общей курилки.

Один раз появился даже Штейнберг, грозно сверкая очами, и спросил:

– Ладыгин, вы что, от нас в каскадеры уходите?

Вот это юмор!

– Нет, Борис Иосифович. В очередной раз пострадал за правду, – ответил я.

– Ну-ну, – неопределенно откомментировал он и удалился.

Что приходил – может, хотел чего?

Лежать в хирургии, которая была ощутимо полна темных замыслов, было бы жутковато, если бы не мой веселый Воробьев, к которому под опеку я и напросился.

Он ежедневно радовал меня новыми рентгеновскими снимками многочисленных моих переломов, и в конце концов я смог составить свой собственный портрет-коллаж, который состоял из черепа, ребер и ноги. Очень симпатичный получился скелетик.

С Воробьевым мы, выставив всех посетителей, шептались о наших подозрениях и разрабатывали дальнейший план операции.

По словам Воробьева, в хирургии было тихо, как в погребе. Все с траурными лицами резали клиентов и ходили по палатам с обходами – никто больше не умирал и не обращался с жалобами. Только вот неизменные сходки, которые собирались в кабинете завхирургией, вызывали кое-какие подозрения.

Я поручил Воробьеву понаблюдать за этой компанией и постараться проникнуть в их стройные ряды. Естественно, ему это не удалось.

Зато я получил подтверждение тому, что некоторые работники хирургии кое-чем отличаются от остальных. У них была возможность запираться в каком-нибудь уютном кабинетике и немедленно разбегаться, как только поблизости появлялся кто-то посторонний. По рассказам Воробьева я составил представление о составе хирургической банды. В нее входили Лямзин, Головлев и Власов. Иногда, впрочем, довольно редко, к ним присоединялись анестезиолог и медсестра. Последние, как я понял, на сходках были на положении второстепенных фигур. Правда, Головлев часто общался с анестезиологом, забиваясь в какой-нибудь дальний угол. Часто заговорщики ссорились и громко орали друг на друга. Но из-за нашей импортной звукоизоляции было невозможно расслышать ни слова из того, о чем они говорили.