Чтение онлайн

Стрелки показывали третий час пополуночи; крики и пальба в Старом Городе стихли, но патрулей на улицах меньше не стало. И не только египетских стражников, а шотландцкв в клетчатых килтах, красных куртках и смешных пилотках-гленгарри на рыжих головах. Вот с этими шутить не стоит; наш даже кондуктор отозвался о «юбочниках» с уважением и плохо скрываемой злобой – уж чего-чего, а драк с шотландскими стрелками по кабакам он за свою морскую службу повидал немало.

До утра решили пересидеть в старом, полуразвалившемся пакгаузе. А к утру, глядишь, вернётся казак, посланный за Антипом; что-нибудь да образуется.

Но раньше появился сам Антип – и вовсе не в компании забайкальца.

– Ваше благородие, господин Семёнов! Вас тут дамочка спрашивает, с «Леопольдины». Ну, с яхты, возле которой наша «Одесса» встала? Они нас со Степаном на улице повстречали, когда мы к немецкому послу багаж волокли – и сразу же завернули к себе, в порт. Мы поначалу думали её послать куды подале, так дамочка заявила, что ежели мы сейчас её не послушаем – то она сдаст нас энтим, в юбках, али стражникам османским! Вот и пришлось, уж не обессудьте, вашбродь! Степан на пирсе, с барахлишком остался, а я к вам побёг!

Степаном звали забайкальца, посланного в помощь Антипу.

– …чтобы, значить, дамочку сопроводить, а то не приведи Господь чего приключится. Она ж малахольная – а ну, как и правда османов покличет?

Дослушав доклад отставного улана, Олег Иванович тяжко задумался. По всему выходило, что они попались – имущество экспедиции, вместо того, чтобы лежать в безопасных кладовых консульства, валяется на где то в порту; их единственное убежище раскрыто. И – кем? Семёнов в сердцах сплюнул под ноги. Поручик сочувственно посмотрел на начальника – и принесла нелёгкая эту бельгийско-подданную!

Из переписки поручика Садыкова с его школьным товарищем, мещанином города Кунгура Картольевым Елистратом Бонифатьевичем.

«Привет тебе друг Картошкин! Со времени последнего письма прошло каких-то несколько дней, а событий в этот краткий промежуток времени поместилось столько, что мне порой не верится, что всё, происходящее – реальность. Для начала – из солидной, хотя и малочисленной экспедиции военно-топографического ведомства Российской Империи мы превратились в шишей, разбойников, которых ищут по всему Египту и прочим британским владениям с собаками и полицейскими. Ну, насчёт собак я, положим, преувеличил, не придумано ещё породы, способной отыскать след дичи на море; но насчёт остального – чистейшая правда: из Александрии мы бежали, как пишут в авантюрных романах, «затылками ощущая горячее дыхание погони». Сначала прячась, подобно воришкам, по лабазам да сараям славного города Александрии, а потом – в порту, где на наше счастье, нашлась христианская душа, подавшая нам руку помощи.

Я и по сей день прибываю в недоумении – конечно, неприятности ожидались, но чтобы убивать, вот так, в первый же день, без предупреждения? Хотя, если задуматься – чего ещё мы могли ожидать, коли связались с роковыми тайнами? Прости, дружище, что не посвящаю в подробности, но материя эта чересчур деликатна, чтобы доверять её бумаге. К тому же, я и сам не слишком осведомлён – вокруг начальника экспедиции, господина Семёнова постоянно обнаруживаются удивительные обстоятельства, да такие, что впору за голову хвататься.

Мы покинули город Птолемеев и Юлия Цезаря на борту яхты «Леопольдина». Вырвались из капкана, оставив в зубах преследователей клоки шерсти – во время перестрелки у дворца хедива ранен навылет в мякоть руки один из забайкальцев. К тому же, тяжким грузом повисли на нас найденные древние манускрипты; отправлять их в германское консульство мы не рискнули, вот и приходится тащить теперь неизвестно куда. Сейчас они заколочены в крепкий ящик; возле ящика день и ночь дежурит вооружённый часовой – обыкновенно, кто-то из казачков или же кондуктор. Ночами на пост заступает раненый забайкалец – рука на перевязи не мешает станичнику ловко обходиться с револьвером. А ноющая боль в простреленной руке гарантирует, как он сам божится, бессонницу.

Так вот, о яхте. Парусно-паровое судёнышко принадлежит некоей Берте Шамплотрейн, подданной бельгийской короны и французской гражданке, жительнице Североамериканских соединённых Штатов и Бог знает ещё каких стран. Над кормой «Леопольдины» полощется бельгийский штандарт; признаться, у меня душа уходила в пятки, когда яхта проходила мимо высокого борта британского броненосца «Бенбоу». Мы во всякий момент ожидали оклика, гудка, а то и предупредительного выстрела под форштевень. Но – обошлось; яхта белой тенью скользнула на внешний рейд и растворилась в просторах Твердиземного Окияна. Если англичане и догадались о том, куда мы делись, то они не приняли никаких мер к розыску: во всяком случае, английский крейсер «Акилез», несущий стационерную службу в Бур-Саиде, куда мы и вскорости и прибыли, не проявил к нам ни малейшего интереса. Яхта благополучно миновала Суэцкий канал, и теперь вокруг нас раскинулись воды моря Красного, отделяющего, как тебе, надеюсь, известно, африканский континент от Аравийского полуострова, славного Чёрным камнем Каабы, арабскими шейхами, и прочими верблюдами. Более никаких достопримечательностей в этом унылом краю нет, разве что неимоверное количество песка да горячий ветер, который с завидным постоянством дует со стороны Аравийских пустынь, окутывая морской простор желтовато-серым пыльным маревом.

Жара ужасная; май катится к лету, и находиться на палубе вне спасительной тени полосатого тента решительно невозможно. Даже морские зефиры не спасают от палящего солнца и духоты; напитанные пылью, они покрывают серым налётом любую подходящую поверхность, скрипят песком на зубах и вообще, заставляют вспомнить о туркестанских солончаковых пустошах, по которому твой покорный слуга немало побродил во времена оны.

Белых проплешин соли здесь, правда, не видно; вместо них по обе стороны от нашей хрупкой палубы сияет жидкой ртутью морская гладь. То там, то здесь она испятнана лоскутками парусов – даже на Волге, вблизи Нижнего в дни ярмарки, я не видел такого количества лодок, лодчонок, фелюк и бог знает ещё каких посудин. Некоторые их них, как мне думается, снуют в этих водах со времён Синдбада.

«Леопольдина» прорезает это морское многолюдье подобно великосветской даме, случайно оказавшейся на запруженной нищими паперти. То и дело за яхтой пристраивается лодчонка; с неё кричат, машут руками и тряпками. Мы не останавливаемся – по уверениям капитана, это с одинаковым успехом могут оказаться и местные торговцы жемчугом (предлагающие свой товар по совершено бросовым ценам) и пираты, которые не переводятся на берегах Красного моря, несмотря на присутствие в этих водах британского флага.

Но я отвлёкся; пора внести ясность и насчёт яхты, на борту которой мы совершаем это плавание – как и насчёт её очаровательной хозяйки. Я, как тебе известно, не склонен, очертя голову, бросаться за всяким симпатичным личиком и газовым шарфом, что мелькнут на горизонте. В Кинешме меня ожидает невеста, и я, как добропорядочный христианин и человек благовоспитанный, намерен хранить ей верность – в том числе и в помыслах, как учит нас Святое писание. Но, признаться, и у меня дрогнуло сердце, когда я впервые увидел мадемуазель Берту – как сидит она на корме «Леопольдины» в плетёном кресле из бирманской лозы, с книгой в руке, прикрываясь от палящего солнца легкомысленной шляпкой с белыми лентами.