Чтение онлайн

Этот купальный костюм – последний изыск парижской моды; открывшийся несколько месяцев назад «Модельный дом «Вероника» успел заявить о себе несколькими подобными новинками. Успех они имеют чрезвычайный; и хотя вся эта продукция многократно охаяна, обругана и предана анафеме многочисленными ревнителями нравственности – особенно по ту сторону Пролива, – новые купальные костюмы, а так же иные пикантные детали женского туалета стремительно завоёвывают популярность в Европе. Глядишь – в скором времени и до России доберутся!

Своё «шоу» – по непонятному выражению начальника экспедиции господина Семёнова – мадемуазель Берта устраивает для нас пятый день подряд, с тех пор, как яхта застряла в сплошной полосе штилей. Не могу не отметить вот какой момент: я прекрасно помню потрясение всех без исключения мужчина на борту яхты, когда хозяйка судна впервые продемонстрировала нам эту парижскую новинку – и лишь господин Семёнов остался… не то, чтобы равнодушен, но сравнительно невозмутим. Нет, он, как и мы все, с удовольствием рассматривал (не сказать бы – «пялился») божественную фигурку владелицы яхты, но особого удивления не проявил. У меня даже сложилось впечатление, что он не раз и не два видел точно такие, если не более откровенные наряды.

Вообще, начальник не устаёт меня удивлять; поверь, я поведал бы тебе немало поразительных вещей, но увы, лишён таковой возможности – материи это всё больше секретные – и мало ли кому в руки попадёт моё письмо, прежде чем доберётся до тебя, разлюбезный мой друг Картошкин?

Писано Бог знает какого мая, сего, 1887-го года, на борту яхты «Леопольдина» где-то посреди Индийскаго Окияну, а может и ещё где…»

Олег Иванович Семёнов стоял, облокотившись на фальшборт. «Леопольдина» шла на зюйд; справа, в туманной дымке вырисовывался зубчатый контур абиссинского берега. Штилевое стояние закончилось, разошёлся ровный, устойчивый зюйд-ост, и яхта, слегка кренясь в бейдевинде, развила приличный ход.

В Адене простояли трое суток. Незадолго до отплытия, в порт вошёл пакетбот, доставивший почту – и о чудо, там оказалось пересланное из Александрии письмо от сына! Из него Семёнов узнал и о том, что мальчишкам предстоит морская практика, и, разумеется, об их знакомстве с сыном Государя. Что ж оба они в морские просторы; только плавание отца закончится недели через три, в городишке Дар-Эс-Салам, на восточном берегу Африки, в Занзибаре, а сыну предстоит до конца августа бороздить неласковые воды Балтики.

Лучшей гаванью на занзибарском побережье считается Момбас – эта бывшая португальская колония с семнадцатого века входит во владения занзибарского султана. С недавних пор там хозяйничают англичане; телеграфный кабель в Момбас протянут ещё не скоро, но вот какое-нибудь шустрое судёнышко вполне могло добежать туда, пока «Леопольдина ждала ветра, болтаясь в полосе штилей. Так от захода в Момбасу, пожалуй, лучше воздержаться – кто знает, какой приказ получил командир тамошнего британского стационера?

Итак, впереди – Дар-Эс-Салам. Его начал строить Маджид ибн Саид, предыдущий султан Занзибара – в 1862-м году, на месте жалкой рыбацкой деревушки Мзизима, знаменитой лишь тем, что мимо неё, в море, пролегала вековая торная дорога. Для начала султан заложил дворец для себя – недостроенная коробка до сих пор украшает берег. Одновременно принялись возводить и сам город, названный Дар-эс-Салам или по персидски «гавань мира». Но через несколько лет султан умер и строительство было заброшено.

Но уж очень удобным оказалось место – и в 1876-м году англичанин Уильям МакКинннон взялся за амбициозный проект. Он задумал провести от Дар-эс-Салама до озера Виктория железную дорогу, что сделало бы этот город морскими воротами всей Восточной и Центральной Африки. Увы, этой затее не суждено было осуществиться; и лишь несколько месяцев назад в эти края явился Карл Петерс – создатель Германской Восточно-Африканской компании. Открыв в городе факторию и контору компании, немец принялся работать, как одержимый – чтобы через несколько лет превратить город в административный центр колонии германская Восточная Африка. А дальше будет и строительство Центральной железной дороги, и сухой док, который сделает Дар-Эс-Салам важнейшим военным портом, и вторжение англичан в 1916-м, города во время Первой Мировой. А пока – этот населённый пункт представляет из себя скопище лачуг и пакгаузов, сгрудившихся вокруг недостроенного дворца султана Маджида ибн-Саида. Но и в этом качестве Дар-Эс-Салам вполне справляется с ролью базы, откуда начинает путь любая европейская экспедиция в Восточную Африку. Там путешественникам предстояло расставание с любезной хозяйкой яхты; дальше путь экспедиции лежал в неизвестность, через равнины Масаи, плато Серенгети, к берегам залива Спик озера Виктория. И в конечном счёте – навстречу тайне, которую скрывали в себе загадочные металлические листы Скитальцев, оставившей где-то дебрях Восточного Конго посмертный подарок жителям Земли.

– Мсье Семёнофф?

Олег Иванович обернулся. Берта. Подошла неслышно, а он, погружённый в свои мысли, ничего не заметил. Невежливо – хозяйка роскошной яхты, по своему капризу решившая подбросить подозрительных иностранцев буквально «за три моря» могла рассчитывать на большее внимание к своей персоне.

– Кхм… простите, мадемуазель, задумался. Мы все так устали от этого недельного штиля…

– Я понимаю. – мягко ответила женщина и облокотилась о фальшборт рядом с Олегом Ивановичем. – Нет-нет, мсье Семёнофф, не беспокойтесь. Я с удовольствием разделю с вами ваше уединение – если вы, конечно, не против.

«Уединение – на борту судна, где кроме них двоих, ещё полтора десятка душ? – в смятении подумал Олег Иванович. – Хотя, кто их разберёт, этих природных аристократок?»

Порой ему казалось, что Берта создаёт вокруг себя некий «хрустальный купол тишины», за тонкой плёнкой которого гаснут посторонние звуки – разумеется, из числа издаваемых человеческими существами. Те же, что порождаются природой, или неживой материей – шум волн, крики чаек, хлопанье парусов, скрип тросов бегучего такелажа проникают черех эту волшебную завесу свободно. И это лишь подчёркивает прелесть уединения с царственно-прекрасной собеседницей, хотя в полудюжине шагов беседует о чём-то с урядником Садыков, матерно отчитывает провинившегося грека Кондрат Филимоныч, или тянет бесконечные гортанные рулады рулевой-тиролец.

А запах… лаванда? Жимолость? Кто его знает… на ветру все запахи должны мгновенно улетучиваться, но, похоже, хрустальный купол удерживал и их, окутывая собеседником облаком легчайшего аромата.

«Я, кажется, теряю голову, – в замешательстве подумал Семёнов. – Что за ерунда! Мужик под пятьдесят, а тут… нет, эти сантименты надо решительно гнать от себя!»

Мысль эта оказалась такой неуместной и раздражающей, что он даже помотал в досаде головой. Берта понимающе улыбнулась.

«Она что, мысли читает? – опешил начальник экспедиции. – Нет, отставить панику, я просто раскис из-за вынужденного безделья. Вот придём в Занзибар, и там закрутится – надо будет искать лошадей, собирать караван для экспедиции, закупать припасы…»

– Я давно хотела спросить вас, мсье Олег, – голос женщины был глубоким, низким, проникновенным… – вы ведь собираетесь далее путешествовать по суше? Понимаете, я давно мечтала увидеть большие африканские озёра. Но – слабой женщине опасно пускаться в такое странствие без надёжных и, главное, отважных попутчиков… попутчика. Не так ли?

«Берта превосходно говорит по-русски. А ещё – на полудюжине европейских языков и, кажется, на фарси, или хинди… так, кажется она рассказывала? Хинди… Индия… Мата Хари тоже танцевала индийские танцы? Фу ты чёрт, что за мысли лезут в голову, в самом-то деле…»