Чтение онлайн

— Вот вы человек или кто? Что вы мне психическую атаку устраиваете постоянно? Думаете, я не понял, что этим ножом Лильку убили? Вы его начистили и нарочно мне показываете со всех концов. Но только вы этот нож не нашли в реке. Он у вас находился. И как он у вас оказался — для меня не вопрос. Вы даже нарочно перчатку свою разрезали. Но пожидились по-настоящему распахать — как бы на самом деле ржавый, из воды, нож произвел действие. Вы так подпороли, чтоб потом зашить удобней и незаметней. А нож у вас, потому что вы сами, лично гражданку Лилию Воробейчик зарезали.

Лаевская всплеснула руками так, что кожа от браслетки часов до локтя мелко затряслась:

— Ой! Сама? Лично? И зачем же я тогда с этим ножичком ношусь? Что ж я его не забросила без вести пропавшим? Что ж я его вам показываю, показываю, а вы ноль внимания?

— Ваши цели мне пока неизвестные. Понимаю главное — вы женщина коварная и доверия не заслуживаете. Вы устраиваете цирк на пустом месте, чтоб свернуть с себя ответственность и переложить ее на другого.

— На вас, правильно?

— Это вы сами мне сейчас прямо и сказали. Спасибо.

Лаевская взяла кусок халы, протянула мне.

— Угощайтесь. Сейчас чай принесу. И масличко. С базара. Раненько утречком сбегала, купила. Вас дожидаючись. Вам Светлана про нас со Штадлером рассказала, вы сюда и прибежали. Молодец. У меня сегодня клиенток не будет. Хоть поговорим спокойно.

От булки я отстранился, но Полина Львовна на это наплевала. Принесла заварной чайник, две чашки на блюдцах, варенье в вазочке. Расставляла долго: то в одну сторону сдвинет, то в другую.

Два ножа забрала, отнесла на кухню.

И оттуда мне прокричала, вроде нечаянно:

— А вы ножик в руке не держите. У вас кулак затек. Аж побелел. Вы ножик на стол положите. Не порвите только ничего.

И правда. Нож оставался у меня в кулаке. И кулак мой был белый-белый.

Лаевская еще несколько раз ходила взад-вперед: то сахар принесет, то графинчик с наливкой. То рюмки.

— Ну, садитесь, Михаил Иванович. В ногах же правды нету. Так что вы говорите? Этим ножом и убили Лилию Воробейчик?

Я собрался отбрить ее и даже уйти. Но присел и придвинул стул близко к столу. Мои руки лежали на коленях.

Лаевская налила чаю, подложила себе на блюдце кусок булки с маком. Подобрала ложечкой мак, который осыпался, — горкой наверх, обратно на корочку. Потом сгребла в щепоть и кинула себе в рот.

— Я с вами по-домашнему. Можно сказать, без лишней культуры. Культура всегда мешает. Церемонии разные, фигли-мигли. Мне Лилечка рассказывала. Вы против церемоний. Вы с женщиной любите обращаться с силой. Если она не против, конечно. А Лилечка была не против. Сколько она про вас мне рассказывала! Невозможно представить, сколько я выслушала ее слов. Исключительно про тягу к вам. И про вашу любовь к ней. Неужели она все напридумала? А?

Я смотрел на Лаевскую глазами и понимал, что глаза у меня сейчас нехорошие. И лучше б взгляд мне опустить и дать себе передышку.

Лаевская жевала халу и запивала чаем. Она не смотрела на меня. Она смотрела куда-то в сторону. Я протянул взгляд туда же и увидел на стене большой гвоздь. А на гвозде висел картуз. Я узнал его сразу. То был картуз Зуселя. Я запомнил его, потому что закрывал им лицо Зуселя в могиле на Троицкой горе.

Лаевская встала и заслонила от обзора картуз.

— А со Светочкой у вас серьезно? Как с Лилечкой или еще серьезней? Светлана — девушка интересная. Но глупая. Все мозги себе на машинке отстучала. Бедная.

Я вспомнил про билет в кино. Деньги не отдал. Забыл. Светка не напомнила. Стыд уколол прямо в сердце. Внутренне пообещал себе отдать с прибавкой. С конфетами.

Лаевская тронула картуз, вроде вещь в музее:

— Крепко я переживаю за Зуселя без Малки. И за Довида. И за хлопчиков. Наметила поехать проведать. В воскресенье. Может, вместе? Хлопчики обрадуются. Вы для них большой человек. В форме. С пистолетом. Ёся у вас. Братик их родной. А Любочка когда возвращается? Я за ней соскучилась. И за Ганнусей. Зачем вы ее отправили от себя, не понимаю. Ей ваше внимание надо, а не воздух с питанием. Но вы про внимание не учитываете. Это и Лилечка отмечала.

Все это Лаевская говорила спиной ко мне. Как артистка на сцене. И сцена раполагалась в районе зуселевого картуза.

Я решительно сказал:

— Во-первых, повернитесь ко мне лицом, гражданка Лаевская.

Не повернулась. Дернула плечом.

— Во-вторых, я вам не баба-сплетница, которой вы нанялись подштанники кроить.

Лаевская засмеялась.

Так со смехом ко мне и повернулась:

— Да, права Лилечка, ляпнуть вы можете. Обсмеешься. — И тут же прошипела: — Досмеялась.

Я такого терпеть не мог. Не мог — и баста.

— Я вас сейчас пожалею. Вы не в себе. Вы много в жизни пережили. Даже больше, чем некоторые. Возможно, вы себе что-то придумали с неясными намерениями. Оставляю вас и вашу совесть в покое. Приходите в себя. Поправляйтесь. Я в отличие от вас — человек прежде всего. А потом сотрудник органов.

Уходил я под ее смех.

На данном этапе я потерпел поражение. Мое гуманное отношение Лаевской до задницы. Она будет гнуть свою линию до упора. Но где упор — вопрос.

В своих мыслях я углубился настолько, что не заметил дороги.

Ноги принесли меня на улицу Клары Цеткин, к дому Лилии Воробейчик. То есть Евы Воробейчик.

Она, не обращая внимания на рабочее время, стояла возле калитки во всей своей красе и беседовала с Хробаком. Видно, прощались. У всех на виду. Увидели меня, но нарочно отвернулись.

Я прошел метров сто до поворота. Укрылся за деревьями. Когда Хробак убрался своим путем, а Евка стукнула калиткой, направился задами к ее дому.