Чтение онлайн

— Кого? — рассеянно спросила Евка.

— Ясно — кого. Лильки, Малки. А ты — есть?

Евка застыла с открытыми губами.

Я наступал:

— Вот ты есть — и целиком в руках Лаевской. Понарассказывала мне целую корзину грязюки. Думаешь, я тебя от нее отгорожу? Рот ей заткну? А как? Какая у меня на нее управа? Любит она меня или не любит — пускай как хочет. А ты у нее на крючке. Ты одна-однисенькая у нее на крючке. И будет она с тобой делать что захочет. Сегодня — Суня, завтра — что ты сестру убила, послезавтра — что всех засудят. И будет тянуть свое. Одно другого непонятней. Если б хоть знать — для чего ей. Для чего, ты мне скажи. Вот вопрос. Выйдешь ты за Хробака. Успокоишься. Она — опять тут как тут. Учти, чем меньше рыбок на одном крючке, тем они лучше держатся. А если одна — так вообще насмерть зацепленная.

Евка машинально схватилась за свою помаду и опять завозюкала по губам. Получалось мимо и мимо.

Я подошел к ней сзади, приобнял за талию и шепнул в ухо, в то, что с царапиной:

— Ева, подумай. Пока Лаевская тебя держит, тебе покоя нету. Вся твоя жизнь у нее в руках. Хоть с Хробаком, хоть с кем другим. А держать она тебя будет до самой кончины. До смерти. Или своей, или твоей. А про Зуселя, так Лаевская разве правду когда говорила? У нее ж язык не повернется правду сказать. А ты распространяешь. Стыдно. Я к тебе с добром.

И пошел. Через дверь. Как положено.

Евка крикнула вдогонку:

— Подождите. Еще скажу.

Я вернулся. Стал в дверях вполоборота.

— Говори.

Евка замялась.

Потом вскинула голову и сверху процедила:

— А Лаевская говорила, что у вас с Лилькой было. И сильно было.

Я махнул рукой:

— Идите вы все до биса. Бабы дурные. Ты на своем крючке сиди, а меня не трогай. Не подцеплюсь.

С тем и ушел окончательно. И дверью не грюкнул. А если и грюкнул, так тише, чем надо б.

И хоть я проявил сдержанность, в душе у меня бушевала буря.

Успокаивало одно — в голове, что у Лаевской, что у Евки, царила полная каша.

Почему я нуждался в спокойствии? Потому что нервы у меня находились на пределе. Я переживал за Любочку, за детей. Довид с Вовкой и Гришкой не выходили у меня из сознания. Зусель опять же.

Правда, Зусель — особый разговор. Недоразумение. Но теперь недоразумение становилось во главу угла, и этим проклятущим недоразумением Лаевская тыкала мне в лицо.

И, конечно, Лилька Воробейчик. И то, что у меня с ней якобы было.

Я двинулся домой. Время близилось к пяти, и меня еще ждала Светка.

Хотелось переодеться в чистое. Нижняя рубаха под кителем взмокла. Ремень передавливал ребра, аж в сердце отдавало. Я нарочно перетянул еще туже на одну дырку. Не знаю для чего. Но нарочно.

Что Лаевская каким-то образом подключила к своим играм Светку, стало для меня ясно. Но за каким чертом Светка ей поддалась? Да хоть за платье в горошек. В талию. С вырезом. Как у покойной Воробейчик.

И Евка, и Светка — несознательные. Их возьми за руку и веди. Они и поплетутся за своей выгодой. А выгода копеечная или совсем убыток.

Лаевская — другая. Лаевская в полном сознании. И опасная.

Женщина так устроенная природой, что с ней что угодно может случиться — а она потом будет жить как с гуся вода. Потому что крути — не крути, а надо мужа обихаживать и за детьми смотреть плюс старики.

Но если случится сознательность — пиши пропало. Сознательность — самое страшное, что может произойти с женщиной. Тогда баба отходит от своей природы. И уже на нее управы нету. С Лаевской — так. Я только сейчас понял всю глубину.

А если она и Любочку подключила к себе? Подцепила за что-то?

Нет. Вот такого быть не может. Ни по природе, никак.

В белой рубахе-апаш, в хороших брюках с тонким гражданским ремешком я постучался в дверь Светкиной жилплощади.

С соседней двери высунулась непротрезвевшая морда.

— Нема Светки. К ей баба расфуфыренная приходила. Обе выскочили и побежали. Светка, видно, с работы только — и опять куда-то. Бежала, аж сорочка снизу вылезала. С кружевцами, с розовыми. Я все ее сорочки знаю. Она на дворе сушит. А еще милиция! Хоть бы постеснялась!

Мужик засмеялся и подмигнул.

Я показал ему кулак и проговорил хорошим голосом:

— Будешь вякать — убью.

Мужик побледнел и загородился руками.

И хватит с него. Больше не вылезет. Я этот свой приемчик знаю. Работает без осечек. И не на таких пробовал. Главное — культурно.

Да. С Лаевской не сработает. Если она пошла вперед — значит, пошла. Поперла! Танк! Значит, ей ни тюрьма, ни смерть нипочем. У нее на первом месте не факт, а сознание. Вот что непоправимое.

По своему опыту знаю — для подобных людей факта как такового не существует. Они факта не боятся. Они его так перевернут, так перекроят, что он станет вроде перелицованный. То же, да не то же. Притом целей, чем на самом деле. Что и ставит окончательную точку в логике.

Я пошел на Вал — постоять над Десной, полюбоваться водным простором. Подышать воздухом акаций. Немножко успокоился. Разложил в уме все по порядку.

И порядок получился следующий.

Что главное? Главное — моя родная семья. Любочка, дети.

Что потом стоит? Потом — чистая совесть.

И только дальше — Лаевская с ее измышлениями.

Евка теперь свой язычок против меня прикрутит. Выболтала мне с перепугу про Суньку. Это сведение мне полезное. Во всяком случае, тут я во влиянии на Евку сравнялся с Лаевской. Так что про Зуселя Евка замолчит навек. И меня начнет обходить десятой дорогой.

Дальше — Зусель. Совсем отдельно. Несчастный случай и основного не задевает. Надо будет — отвечу по закону, отсижу свое.

Я вдруг подумал спокойно про отсидку. Выходят же люди из тюрьмы и живут себе. Если не по политике — так ничего страшного. Семье ответственности никакой. Будет материально трудновато. Но много мне не дадут. Учтут личность Зуселя. И мою тоже учтут. Боевые награды. И так далее. Главное — Зусель живой. А закапывал я его, не закапывал — доказать трудно.