Чтение онлайн

— Это все из-за того, что дом стоит на Притопке, — буркнула она, когда они прошли еще несколько шагов. — Пренд разливается, пороги высокие. А я низенькая. Не всегда ногу как следует поднимаю. Хотя теперь уже лучше. В результате бального помешательства Игона у нас появилась мода на чистоту, и я заработала на деревянный пол. Хороший, верно?

— Отличный. — Он дал ей порадоваться похвале. — Тебе нет нужды мне лгать, Нелейка. Магун — все равно что медик: что от клиента услышит, то уж как камень в колодец. Да и не пробуду я здесь долго.

Она бросила на него серьезный, немного смущенный, немного остерегающий взгляд.

— Не смотри так. Пол хороший, но на бревенчатый ты не заработала. Это доски. Тонкие. Под ними или камыш, или солома, то есть, конечно, по сравнению с подмокшим глинобитным — роскошь для ног. Но от высоких порогов никакой пользы. Впрочем, это не имеет значения, потому что не от порога у тебя ноги болят.

— Не понимаю, о чем ты, — медленно сказала она.

— Прачечная в подвале. Мокро. Пол каменный. А ты работаешь босиком. Я видел, — отсек он ее возражение. — Да и доводилось мне давать советы многим, работающим в сырости.

— Низко метишь… — Он не совсем понял, что она имеет в виду.

— Бедным тоже кто-то должен помочь. Слушай… Я знаю, что умничаю и даю нежизненные советы. Но ты должна прекратить стирку. То, что с тобой происходит, похоже на начало ревматизма. А ревматизм для колдуньи, бросающей кости, все равно что слепота для лучницы… Ой, — спохватился он. — Прости, я не подумал…

Они прошли еще немного, прежде чем он решился заговорить снова.

— Расположение пальцев решительно влияет на результат броска. Ты их располагаешь не обдуманно, тут все зависит от дара, но если с рукой будет что-то не так… При твоей профессии пальцы рук столь же важны, как у музыканта. Или хирурга.

— Карманника, — пошутила она. — Успокойся, Дебрен. Я не твоя клиентка и не буду ею, потому что не смогу с тобой расплатиться. Я видела, как ты колдуешь. И понимаю, почему ты не превратил Юриффов в трех свинок. Такой человек, как ты, не станет рисковать ради пары серебряников, потому что он их заработает больше, чем на этих мерзавцах потеряет. У ассигнации, которую твой конь не уважает, вероятно, такая стоимость, что у меня второй глаз только от взгляда на нее побелел бы. Так что не унижайся, не ищи во мне клиентки. Ты видел, что у меня всего лишь одно платье-то и есть, а в замок мне пришлось бы идти в сабо. Откровенно говоря — нужда. Просто голодной я последнее время не хожу, вот и все. Да, ну, еще и пол деревянный справила.

— Ты — мой собрат, — усмехнулся он.

Она не отстранилась, он по-прежнему чувствовал рядом ее тепло.

— Сделаю скидку.

— Ты умеешь удалять боль в суставах?

Он вздохнул.

— Вот видишь. Я знаю, это неизлечимо.

— Но приостановить можно. И смягчить. Надо как следует питаться, не надрываться, жить в сухом и теплом месте…

— То есть делать все то, что мне не под силу. Поскольку стоит мне несколько дней киянкой не помахать, и пиши пропало. Подохну с голоду. Я не преувеличиваю. — Она не дала ему возразить. — Игоновы фанаберии уже нагнали в город конкурентов. С капиталом. По-современному стирают, говорят, у них есть палки-самобойки, которые толстую ткань отжимают. А мыло такое, что до самого Марималя запах доходит. Ты видел мою постель? Знаю, видел. И знаю, о чем подумал. Но это от температуры, а не от любви. Мне надо бы лежать, потому что я простудилась, да как тут полежишь, толком подлечишься, если за стирку портянок полскопейка платят? Да еще некоторые кричат, мол, испортила. Скидки требуют. Легко сказать: брось стирку. А жить на что? На ворожбу? За плохую и платят плохо. Да еще мнение о себе надо поддерживать. Ведь не скажешь же больному, чтобы он мне, а не медикам платил, потому что уже поздно к медику-то идти. Или отчаявшуюся мать убеждать в том, что она не должна последний грубель отдавать лесничему, потому что сыночки, пошедшие в лес по грибы, оттуда уже не вернутся? Должна, знаю. Но не умею. Вот и выкручиваюсь, плету ерунду, а в результате клиент, хватаясь за последнюю надежду, остатки наличных на спасение тратит.

— Плохая ворожейка, — буркнул Дебрен. — Слишком низко ты вывеску повесила, а перед вывеской стоял тот, порезанный. Лобка. Вот и я не был уверен, думал, что-нибудь с буквами напутал. У нас-то ведь руны. А как там написано? Что дурное предсказываешь?

Она кивнула.

— Нелейка, ты самая лучшая ворожейка, какую я только знаю. Сердце у тебя как из чистого…

— Понимаешь, — перебила она, — чем ниже повешена вывеска, тем меньше за нее надо платить. Наверно, поэтому ты ничего не увидел про стирку. Это написано в самом низу, и Пренд при разливе буквы чуточку размыл. — Она сверкнула зубами. — Ну и глупая же у тебя была мина, когда я портянки потребовала. Небось думал, для ворожбы? А?

Он не мог не посмеяться вместе с ней. Хоть внутри болело. Давно он не встречал такой женщины. Может, даже никогда. А чувствовал, что ничего не выйдет. Это подсказывал ему и рассудок, но с рассудком у него были шансы побороться. А вот с предчувствием — никаких.

— Как получилось, что ты взялась за ворожбу?

— Мама ворожила. У нее был дар, не то что у меня. Но выпустила меня в мир, не подумав. Не гляди так, — пожала она плечами. — Бабе, которая за счет магии живет, никогда мужа не найти. Если хочется, должна согрешить. Кто возьмет в жены ведьму? Разве что ведьмак, потому что он храбрый, а в случае чего… А поскольку мы в общем-то люди нормальные, то кое-как справляемся. Только вот умные умных выбирают, а мама глупая была, влюбилась и гены мне подпортила. Ты не думай, что я ее не люблю. Люблю, хоть она и умерла. Но я на факты гляжу трезво. Ей надо было под перину-то с чародеем забраться, который позаботился бы о том, чтобы она ребеночку дар не подпортила, а еще и отцовским подправила.

— Давно она умерла?

— Вскоре после того, как я глаз потеряла. Двадцать лет уже будет. Мы как раз десятилетие мое отмечали. Новое платьице мне подарила, хоть туговато у нас с серебром было, да и камни ее мучили.

— Камни?

— В почках. Страшная боль была, она кровью мочилась… Ну и меня в том платьице один парнишка увидел. Начал камнями кидаться. Раз, другой… Вообще-то он мимо бросал. Но когда я повернулась, чтобы сказать ему, что о таком сопляке думаю, тут он мне в самый зрачок и угодил…

Ночь была холодная, но, пожалуй, вздрогнула она не поэтому.

— Мы рядышком лежали. У меня глаз гнил. У нее что-то внутри. То, что я не померла вместе с ней, — чудо. Потому что медикам мы заплатить не могли. Когда она мой глаз увидела, то побежала и на остатки серебра юриста наняла. Только вот отец того сопляка нанял юриста подороже. И маме доказали, что глаз я не из-за камня брошенного потеряла, а из-за спор мха.

— Из-за чего? — удивился Дебрен.

— Годом раньше чароходец маму лечил. Очень вроде бы хороший, во всяком случае, дорогой. Моховые споры применял…

— Ага, знаю. Дескать, мох скалы рушит, а значит, и почечные камни тоже возьмет. И правда, иногда это помогает. Наверно, он рассеивал…

— Вижу, ты разбираешься. Точно: рассеивал. Перед домом. Он болезнь из мамы вытягивал, и споры должны были камни с ветром унести. Ну и мне малость глаз запорошили. Красный был, ничего особенного. Соседи смеялись, шутили. А через год кто-то юристу донес, ну, мы процесс и проиграли. Так я, — она вздохнула, — остатки красоты потеряла. И в бедности через пять лет помру, если статистике верить.