Чтение онлайн

А Кавалеру довольно было в зеркальной каморе запереться, окошко фламандским шпалером изнутри завесить и ноготком по живому жемчугу кожи извилисто провести, меж ключицами тронуть ямку, землянику-ягодинку сосца двумя пальцами сдавить.

Опрокидывался затылком в преображенские тихие воды-иордани, с деревами, небесами, частыми звездами, в бездымном пламени безблудного блуда плыл навзничь в белокипенную мглу, где не женятся и не выходят замуж.

Настигала жара от стоп до макушки, полет, очарование, сила святогорова, в зеркале - пятирогий свет, колкие мурашки ползли по разветвленным волоконцам под слишком тонкой девической кожей, напруживалась и билась кровь в жилах, истомчивая нежность копилась в подбрюшье, томное давление которое невозможно вынести крещеному человеку.

Не утерпел Кавалер, ноздрями капризными вздрогнул, и в предплечье зубами впился, потянул в себя по-упыриному нежную кожу - тут же заалел на теплом снегу подсоса алый круговой след самохвального поцелуя.

Колени подломились, едва успел ладонью на подзеркальник опереться, навалился без памяти, обрушил свечи.

Долго ли так пробыл?

Долго.

В пылу тайной услады заполночь не заметил Кавалер, что забыл запереть вторую дверь, ту, что выходила в людской коридор.

Скрипнули петли - просочился в щель скупой свет. Песочными часами тень опрокинулась внутрь каморы.

Шевельнулось в тесноте табачное платье, осиновыми листьями оборки зашептали.

За игрой у зеркала подсматривала Любовь Андреевна. Ласкала узкими пальцами косяк. Следила, как по хребту меж лопаток Кавалера не торопясь сползала и тратилась капля пота.

Улыбалась Любовь, как сомнамбула.

Продленнно вытягивала пустынные губы осиным жалом. Про себя спрашивала:

Отчего у тебя такое тело?

Почему у тебя девичья грудь, плечи отрочи, очи княжеские золоченые, соколиные волосы всегда пьяным вином влажны, в жилах твоих черная кровь бежит. От меня ей не убежать, потому что я пришла и пожелала.

А проведи языком по плечу - небось кожа холодна да солоновата.

Дай мне, вороненок, то, что дома не знаешь.

Лампаду оливанную с Афон-горы сняли и в тебе затеплили на погибель. По своей воле живешь, по своей, не по Божьей. Так и сдохнешь, плевком на моей ладони.

Отчего у тебя такое тело, Кавалер?

Видела Любовь, как надломился юноша в игривой муке, как зеркало повторило очерк плеча, как попадали из чашечек свечи.

Отступила прочь до поры.

Ключик глубоко засел в скважине. Бесполезный ключ, который Кавалер позабыл повернуть, совершая перед зеркалом чистый, как спирт, блуд без блуда.

Стучали в дверь кулачком.

Кавалер очнулся, поежился, батистовый рукав на меченое плечо бросил, сделал как было.

Хлебнул походя из черпачка кипяченой воды, смочил горло и ключицы.

Вышел, улыбаясь.

Стучал в незапертую по рассеянности дверь Царствие Небесное.

– Тебе чего? Почему не спишь?
– спросил Кавалер, склонившись над карликом. Разбойничья полночь Страстей Христовых ночной колдовской бабочкой под сводами крыльями многоочитыми копошилась.

– Почему не сплю?
– переспросил Царствие Небесное. И вдруг выкинул юродскую штуку, каких не видано было раньше, перекувырнулся, горбом о половицы стукнулся, заелозил по-дурацки и что-то с полу зубами подхватил.

Сквозь зубы, потрясая находкой, в ладоши захлопал и задушенно заблажил:

– Мамка! Мамка перчатку забыла, а я подобрал! Ку-ку-ри-ку! Дери женку, дери целку, дери когтем попадью!

Как запасной язык, торчала из кривых зубов карлика забытая на паркетной елочке желтая перчатка-сеточка.

– Мамке находку снесу! Даст халвишки сладкой, за ушком почешет!
– прогнусил юродивый горбун и на четвереньках, вздев гузно поскакал в исподнюю темноту.

Кавалер, широко распахнув глаза, прикусил щекотную кожу на костяшке мизинного пальца.

И, пошатнувшись, ушел спать.

В шестом часу ночи старая дама шла по лунным половицам Харитоньевского дома.

Лукавую босую поступь запоминали веера лестничных пролетов, бессонные балясины балконов, косые двери боярских светелок.

В правой руке старая дама наотмашь несла кусок старого сала.

Оттолкнула от себя единственную дверь.

Протянула в проем сало. Поцокала языком, щелкнула пальцами, пристально взглянула снизу вверх.

Кавалер спал, запахнувшись одеялом с головой.

Белый зверек - фретка, учуял запах сала. Встал на краю постели столбиком.

Спрыгнул и доверчиво бросился на приманку.

Старая дама подразнила, прихотливо взмахнула рукой, поддалась - на, бери, не бойся.

И когда хорек впился в сало зубками, Любовь Андреевна перехватила фретку за шкирку.

Одним движением - хруп-похруп - сломала зверька от горла пополам.

Сначала хребет, потом шейку.

Теплый трупик сунула в оборки подола и ушла.

Спокойной ночи.

В дальней стороне, в Твери, в Саратове, в Рязани, в Чухломе, где ивняки да черемухи над безымянными реками-сиротами клонятся, где белые колонны русских неброских усадеб восстают над болотными туманами... Там, вдали, в домовой церкви венчалась невесть с кем московская беглянка, молодая душа Анна Шереметьева.

Красивый ей жених выпал, кавалергард в отставке, пшеничные бачки, косая сажень в плечах, жеребец, умница.

Правую руку Анны покрыла чужая рука.

Бережно натянул муженек стоеросовый на первую фалангу дутого золота колечко.