Чтение онлайн

– Вот так, на глазах у всех шпиндели прут!
– пошутил я и тут же пожалел о необдуманной фразе. Пожилой бывший советский изобретатель с курчавой шевелюрой вздрогнул и укоризненно посмотрел на меня.

– Шучу, шучу! Да не смотрите вы на меня волком, - взмолился я, чувствуя неловкость.
– Давайте я вам помогу.

– Вам, молодой человек, как я вижу, смешно.- укоризненно сказал он, - А я, к вашему сведению, не пер никаких шпинделей. И вообще никогда в жизни ничего чужого не брал!
– чувство юмора явно оставило его.

На следующее утро в компании произошло выходящее из ряда вон событие. Придя рано утром в кафетерий и запихивая в холодильник пакет с завтраком, я неожиданно заметил на стене странный листок. Листок этот висел между большим плакатом, обучающим работников компании правилам оказания неотложной медицинской помощи и другим плакатом поменьше, извещающим сотрудников о том, что любая дискриминация при приеме на работу, будь то по религиозным, расовым соображениям или просто по причине беременности, является нарушением закона.

Я подошел поближе. Листок оказался увеличенной ксерокопией карикатуры, вырезанной из какой-нибудь местной газетенки. На нем был изображен ковбой в широкой соломенной шляпе с дымящимся револьвером в руке, который с интересом смотрел под хвост лошадке, сделавшей подле себя на земле навозную кучу. В кучке испражнений художником были нарисованы какие-то чужеродные предметы, испускавшие свет, неумело изображенный толстыми штриховыми линиями, исходившими прямо из навоза. Чуть поодаль на земле лежал труп с распростертыми руками. Подпись под карикатурой гласила: "Билл, если бы я вовремя покопался в дерьме, я бы понял, что ты не крал мои золотые слитки!". К навозной куче была синей шариковой ручкой неровно проведена большая стрелка, над которой почему-то было нервно написано: "Pusik".

Полюбовавшись работой народного гения и преодолев возникший на секунду гадкий порыв сорвать листок и избежать тем самым неизбежного скандала, я хихикнул и ретировался, пустив события на самотек. Результаты не заставили себя долго ждать: расчет неведомого художника был точен. Все приезжающие в компанию сотрудники с утра заходили в кафетерий, загружая холодильник принесенной снедью. Начальство обычно избегало этого маршрута, так как пакетик с сосисками или котлетками, переложенный такими же пакетиками низшего звена, невольно принижал значимость и выделенность руководящей элиты.

Через полчаса компания начала слегка шушукаться.

– А ты видел?
– шепотом спрашивали друг у друга люди, тщательно скрывая улыбку.

Леонид с решительным видом пулей промчался в кафетерий. За ним туда широкими шагами бежал Борис, сзади торопливо размахивая руками и сопя, шел Андрей.

– Дерьмо!
– прошипел Леонид.
– Это же надо такую гадость нарисовать!
– Он сорвал со стены листок и с омерзением начал рвать его на мелкие кусочки торопливыми движениями, как будто кто-то еще мог выхватить рисунок у него из рук и успеть его рассмотреть, сделав соответствующие выводы. Леонид сложил листок пополам, рванул его посередине, затем сложил четыре четвертинки вместе и снова разорвал их пополам, продолжая этот процесс до тех пор, пока в мусорную корзину не посыпался дождь мелких бумажных обрывков.

– Это становится серьезным, господа!
– Борис сжимал кулаки, водил челюстями, и в его глазах светилась решительность и непримиримость.
– Надо называть вещи своими именами: Это бунт! Бунт, который необходимо жесточайшим образом подавить всеми имеющимися у нас средствами!

– Да, дожились до такого!
– Леонид был потрясен.
– И этот враг ходит где-то среди нас!

– И бездельничает, - поддакнул Андрей. Бывший диссидент был явно разгорячен проявлением политической активности народа.

– У нас хотя бы раз на Пусике политические карикатуры на стене вывешивали?
– холодно спросил Борис.

– Не помню такого, надо Ефима спросить.
– Леонид задумался.

– А с приездом Эдика и академика начали!
– закончил мысль Борис.
– Это заговор! Эта похабная картинка является политическим актом, и к этому надо относиться не с насмешкой, а со всей серьезностью. Это начало войны с хитрым и злонамеренным противником! Они почувствовали, что их разоблачили, почва уходит из-под ног, вот и начали мутить народ!
– Борис побледнел от ярости.
– Точно как их предшественники в семнадцатом году!

– Да, - Леонид явно начал прислушиваться к речам Бориса, - все сходится. Только этого нам не хватало! Надо срочно поговорить с Ефимом! Это наверняка Эдик повесил, узнаю его паскудную манеру гадости подстраивать!

– Это его академик подговорил, - с видом знатока вставил Андрей.

– Я предлагаю срочно рассказать об этом Ефиму, - сердито отчеканил Борис, и Команда поднялась со стульев, направившись по направлению к кабинету президента.

Напряжение, казалось, висело в воздухе. Вся компания ждала, что вот-вот что-то произойдет, и результаты не заставили себя ждать.

– Пойдем, поговорим.
– Ефим с бледным и искаженным лицом ворвался в сборочный цех и направился прямо к Эдику.

– Хорошо, дядя Ефим.
– Эдик радостно вскочил со своего места.
– Я уже закончил изучать второй том учебника электроники, но Леонид меня больше не хочет экзаменовать. Хотите, я вам сдам экзамен?

– Сейчас тебе будет такой экзамен, не открутишься!
– с садистской усмешкой отпарировал президент.
– Пойдем в мой кабинет!

Вскоре из кабинета раздались крики. Ефим кричал басом, ему отвечал фальцет, вначале неуверенно, потом на повышенных тонах, а затем с совершенно скандальными интонациями. Слов из-за стены было, к сожалению, не разобрать, но то, что в кабинете Ефима происходит что-то необычное и из ряда вон выходящее, мгновенно стало понятно всем окружающим.

Эдик появился на своем рабочем месте через час с небольшим. Глаза его сверкали от возмущения, щеки были красными как у рака. Он схватил большую коробку и начал судорожными движениями бросать в нее книги, стоявшие в небольшом шкафчике.

– Эдик, что случилось?
– Я с холодком в груди почувствовал, что события развиваются в плохую сторону.

– Да нет, ничего.
– Эдик разговаривал почти что спокойно, только дрожание его голоса выдавало волнение.
– Я уезжаю. Так даже лучше, мне давно надо было это сделать. Меня зовут обратно на наш факультет, я же только из-за мамы с папой держался, не хотел их расстраивать.