Чтение онлайн

Гимпо уходит куда-то в ночь. Возвращается через пару минут. Приносит три или даже четыре оленьих шкуры. Видимо, он обнаружил где-то поблизости еще один вигвам и теперь беззастенчиво его грабит. Он выходит еще пару раз. Приносит еще шкур. Мы обустраиваем вигвам. Затыкаем все щели – чтобы никаких сквозняков. Кроме тяги от входа. Теперь у нас столько шкур, что можно расположиться со всеми удобствами: на чем лежать, чем укрыться – все есть.

Мы разделись до трусов, теперь уже очень несвежих. Я передал по кругу бутылку с самогоном. Жар от огня согревал нас снаружи, самогон – изнутри. Когда мясо слегка подрумянилось, мы набросились на него, как голодные волки, и принялись есть, обжигая пальцы и губы. В пляшущем свете костра наши лица казались какими-то жуткими и нездешними. Гимпо был похож на настоящего дикаря: жир и кровь стекали ручьями по его небритому подбородку. Волосы у Билла все спутались и свалялись. Кстати, они заметно отросли за время нашего путешествия. Мы напоминали бездомных (беспещерных) пещерных людей.

Кусок оленины шипит и брызжет жиром. Запах сосновой смолы, смешанный с запахами пригорелого жира и немытых человеческих тел, бьет по мозгам, так что кружится голова. Переворачиваю мясо. Обжигаю при этом левую руку. Протыкаю волдырь своим маленьким ножиком с красной пластмассовой рукояткой, оставшимся у меня еще с той, прошлой жизни. Мы наблюдаем, как крошечные угольки поднимаются вверх, вырываются в ночь через отверстие в потолке и сияют на фоне ночного неба. Нам видны звезды. Они далеко-далеко. Где-то лает собака – на полную луну. Холод снаружи кажется таким далеким.

Мы смеемся, болтаем, придумываем всякие небылицы. Гимпо рассказывает про Гус-Грин: как они там спали в болотах, тесно прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то согреться; как там на острове была девчонка, которая давала всем солдатам-победителям без разбора; как один офицер… Z, понятное дело, смешит нас своими легендами-притчами о распутстве, невоздержанности и печали. Разговор скачет с темы на тему. Мы говорим о поэзии, потом – о Потерянном Аккорде и о том лапландском стрип-клубе. Надо попробовать снова его разыскать. Мы уже представляем, как притащим к себе в вигвам тех трех лапландских малышек в их народных костюмах (безусловно, они будут счастливы посетить наше жилище и исполнить для нас лапландский танец живота и Танец Семи Буранов, прежде чем обслужить нас интимно). Или в глухой ночной час к нам в вигвам вдруг войдет старый мудрый лапландский шаман и скажет, что мы были избраны высшими силами, чтобы стать хранителями древних тайн.

Выставляем последнюю бутылку «Синей этикетки» и бутылку красного вина, которую Z и Гимпо купили мне в подарок где-то в далеком и смутном прошлом. Штопора нет. Гимпо пропихивает пробку в бутылку – мизинцем. Замечательное вино. Ничего лучше я в жизни не пробовал. Мясо готово. Целая оленья нога. Едим мясо прямо с кости. Кусаем по очереди. Наши лица измазаны жиром. Хорошо получилось. Хотя, если честно, не очень: сверху все пригорело, потом идет тонкий слой более-менее съедобного мяса, а внутри оно даже не разморозилось.

Z читает нам стихотворение, которое только что написал. Посвященное жизни, прожитой не зря. Мы вытаскиваем из огня обожженные картофелины, разламываем их пополам, чтобы добраться до белого рассыпчатого нутра – смакуем каждый кусочек, как будто это какой-то редчайший деликатес, а не скромный и общедоступный овощ. Кажется, никого, кроме меня, не влечет сладковатая, сочная мякоть турнепса.

Мы сидели вокруг очага, передавая друг другу бутыль самогона. Огненная вода развязала нам языки, а Биллу – еще и задницу. Он выдал нам подлинную симфонию высокохудожественного пердежа. Мы с Гимпо воздержались от комментариев; мы уже привыкли к эффектным газоиспусканиям нашего шотландского друга.

Отпиваю вина, откусываю оленину и передаю ее дальше. Смотрю на огонь и беззвучно несусь сквозь космос.

Сперва мы собирались закончить Книгу на том, как Ларс забирает портрет Короля, и мы все сломя голову мчимся в сатори. Но путешествие продолжается. Приключениям не видно конца и края. Да, Элвис благополучно доставлен на Полюс, и теперь мы вольны сделать следующий шаг на бесконечном пути к искуплению. Мы говорим о том, что жизнь прекрасна, но сколько прекрасного в этой жизни мы уже потеряли и еще потеряем. Мы едва не рыдаем от жалости к себе. Сейчас наши чувства чисты и болезненно обострены, но уже очень скоро острота восприятия померкнет, и мы отойдем еще дальше о того, что должен чувствовать человек на пороге нового тысячелетия – еще дальше от райского сада, с его древом познания добра и зла и его искусительным яблоком. Z рассказывает про Индию; его подруга – она индианка, и на прошлое Рождество он ездил с ней в Индию знакомиться с ее многочисленной родней. Он считает, что нам надо придумать какие-нибудь убедительные причины для паломничества в эту поразительную страну, где, как он уверяет, люди еще не испорчены цивилизацией и поэтому сохранили в себе первозданную чистоту восприятия, и жизнь у них более яркая, более духовная, более живая, более настоящая и более сексуальная. Все это слегка отдает хиппизмом – а я ненавижу все эти походы по Гоа.

Именно Гимпо явился инициатором следующей серии странных событий, когда вдруг задал вопрос – один из тех сумасбродных и как будто случайных вопросов, которые возникают из ниоткуда и порождают фантазии, совершенно безумные. Причем не только фантазии, но и явь.

– А расскажите про свой самый плохой поступок, – сказал он, как бы между прочим, передавая Биллу самогон. Билл поджал губы.

– Я вот однажды убил собаку, – добавил Гимпо. Мы с Биллом упорно молчали. – Я даже не знаю зачем, – продолжал Гимпо. – Просто взял и убил. Бросил ее в водопад. И она утонула.

Я не знаю, зачем Гимпо понадобилось облегчать свою совесть и раскрывать этот древний секрет именно там, на вершине мира; но его неожиданное признание обернулось поразительными последствиями.

Огонь ревет.

В животе у Билла раскатисто заурчало, и он зычно пернул. Я в жизни не обонял такой жуткой вони. Густой, плотный запах клубился в тесном пространстве типи, витал над нами как какой-нибудь злобный демон – пожиратель детей из Ветхого Завета.

– Ээээ, – протянул Билл. Он явно нервничал. Над его верхней губой выступили бисеринки пота. – Я, я… да, теперь я припоминаю. 1888 год. Восточный Лондон – церковь Хоксмора, Олдгейт, Уайтчепл. Да, Уайтчепл. Нехорошее место, злодейское. Может быть, самое гиблое место во всей викторианской Англии. Я помню их, обитателей этой современной Гоморры, которые жили в непреходящем страхе, в тени утробного ужаса – передо мной и моими ножами…

Вдруг вспоминаем, что сегодня пятое ноября. Ночь Гая Фокса.

– Да ну? – вставил Гимпо, озадаченный напыщенным тоном Билла.

– Да, Гимпо. Ты расслышал все правильно: 1888 год. А точнее, 5 ноября 1888 года. – Заметив недоумение Гимпо, Билл пояснил: – Уолт Уитмен, дубина… листья травы, каждый атом моего тела, и все такое.

Ночь костров и огней. Ночь, что запомнится мне на всю жизнь.

– А, ну да, – сказал Гимпо и снисходительно улыбнулся. Он уже понял, что под воздействием сомнительной магии волшебного самогонного зелья Билл сумел отыскать дорогу в храм своих потусторонних и жутких фантазий.

Пламя потрескивало и плясало в круге из камней, согревая нас зыбким теплом. Вонючка Драммонд продолжал свой рассказ. Он приподнял левую ягодицу и пустил яростного пердуна. Его трясло от возбуждения.

– Столько крови, столько крови. Кто бы мог подумать, что в этой девке окажется столько крови! – воскликнул он, перефразировав Шекспира, и продолжал: – «Миллер корт», номер 13. Гнусная ночь в гнусном городе. Мэриджейн Келли, Паршивка Мэри, как ее все называли, согласилась принять мужчину в полтретьего ночи, в своей грязной убогой каморке. Она пробиралась к себе домой по лабиринтам зловонных проулков, обходя пьяных, валявшихся прямо на тротуаре, и переступая через кучки человеческих испражнений и лужи блевотины. Обычно так поздно она не работала, но высокий шотландский джентльмен предложил ей хорошие деньги. Ее пятилетней дочурке Джемайме давно нужны новые туфельки, а этих денег должно в аккурат хватить и на обувку для дочки, и на бутылку для мамы. Мэри была уже в изрядном подпитии и напевала себе под нос «Только фиалку забрал я на память с матушкиной могилы», популярную в то время песенку.