Дурочка
Шрифт:
Каждое дежурство, на которое я отправлялась, было как испытание судьбы на удачу.
Я принимала под свою ответственность целое отделение и должна была руководить работой санитаров, которые были старше и опытнее меня.
Нет, это был не дом отдыха!
Я приходила на работу собранной, стараясь даже мысленно не отвлекаться ни на что постороннее.
Работы было очень много: обойти все палаты и все помещения, проверить целы ли все больные (буквально), всё ли на месте, в том числе медикаменты, посуда, ключи, бельё (исчезновение простыни, наволочки или полотенца может означать, что ночью кто-нибудь повесится).
Если не проверил лично, но расписался, что принял смену, (а в это время кто-то уже сбежал или случилось ещё что-то), то под суд идёт тот, кто расписался, а не тот кому поверили на слово, что всё в порядке. Бывало, увы, и такое, к счастью не со мной.
После приёма смены надо выполнить все назначения врача.
В шестидесятых годах начал применяться аминазин.
Это, так называемый, большой транквилизатор со значительной токсичностью, тем не менее применявшийся практически всем больным.
После инъекций они становились вялыми, апатичными и безучастно мирно дремали сутками.
Каждая инъекция психически больному человеку делается с помощью дюжего санитара, что не исключает перспективы получить по зубам или сломать иглу в напряжённой ягодичной мышце больного.
При этом приходится иногда выслушивать мат высокого накала, иногда дикие крики, а некоторые больные громко затягивают песни, считая себя героями, идущими на смерть.
Накормить больных обедом в психбольнице тоже мероприятие не из лёгких и приятных.
«Буйные» ели в палатах, кто на полу, забившись в угол, кто на кровати, в зависимости от личных привычек.
Наиболее мирные ели в столовой за столами, но это не делало их умнее.
Сгоревшая Щербань страдала ещё несахарным диабетом, поэтому могла выпить в течении дня 1-2 ведра воды или любой другой жидкости, которая окажется под рукой.
Были агрессивные больные, для которых не существует меры, они могут напасть на персонал или на других больных, чтобы забрать всю пищу.
Некоторые больные страдали анарексией – не хотели есть и стремились пищу куда-нибудь вылить или кому-то отдать, если оставить таких без внимания, они могут незаметно угаснуть голодной смертью.
Был у нас в отделении Исаак Замлер.
За длительное время пребывания в тюрьмах и лагерях, он настолько привык объявлять голодовки, что вообще перестал есть.
Его перевели в психиатрическую клинику, потому что он в лагерях так «дошёл» в психическом и физическом смысле, что даже неутомимые продолжатели дел Дзержинского – Берии пришли к выводу, что такой враг народа как Замлер, не представляет больше опасности для нашей цветущей советской родины. Он даже не «заслуживал»
Четвёртого отделения и тихо прозябал в нашем скромном пятом терапевтическом.
Его кормили через резиновую трубку, опущенную через нос и пищевод в желудок. На другой конец трубки водружали большую стеклянную воронку, в которую вливали коктейль, приготовленный из пол-литра молока, двух яиц, ста грамм растопленного сливочного масла и двух столовых ложек сахара.
Замлер при этом, спокойно сидел и в мыслях не имел сопротивляться.
Так продолжалось уже много лет.
Исаак Замлер не был похож на Эйнштейна… но вызывал ассоциации.
Худой, длинный, с впалыми щеками, длинным носом, шамкающим ртом, свободным от зубов и окаймлённым розовыми, всегда влажными губами, он, всё же, не производил отталкивающего впечатления, скорей наоборот.
Я часто сожалею, что БОГ не одарил меня талантом художника.
Я изобразила бы Замлера за колючей проволокой и подписала бы портрет: «Судьба мудрости».
Неизвестно каким путём пронёс Замлер через все лагеря коралловые золотые серьги своей матери.
Он по очереди влюблялся в женский персонал нашего отделения и как переходящее красное знамя дарил серьги, чтобы на второй день, очень тактично и застенчиво, забрать их назад.
Поэтому все счастливые обладательницы сокровища не уносили его домой, но каждый раз выражали искренний восторг, когда становились очередной жертвой его горячей любви и получали бесценную награду из рук высокого (буквально) поклонника.
Скромность не удержит меня от желания похвастаться, что я тоже «не лыком шита» и не раз была однодневной обладательницей исторической реликвии!
Итак, когда все больные накормлены обедом, а Исаак получил своё законное «вливание», наступал короткий период «тихого часа», когда отдыхали больные, но не персонал.
Санитары занимались уборкой, а медсёстры документацией.
Дальше следовали процедуры, инъекции, медикаменты и т.д.
Бывало что за целый день не удавалось отдохнуть и нескольких минут.
Наверное Бог, планируя для меня работу в психбольнице, специально в виде предварительного вознаграждения подарил мне сезончик в доме отдыха «Виженка»
,чтобы я отдохнула и накопила силы.
Чего стоили ночные дежурства!
К четырём часам я начинала завидовать спящим больным.
Это была многоликая опасность – если задремать, сидя за столом.
Каждую ночь в различное время проводились проверки.
Мы дежурили втроём и вполне могли бы по очереди отдохнуть!
Но советский экстремизм! Каждый должен быть натянут, и дрожать как струна!
Проверяющий обёртывал ключ тонкой тканью, тихо открывал дверь и внезапно возникал перед задремавшим.
Это было не только потрясение, но влекло за собой серьёзные неприятности, от выговоров, до лишения поощрений в виде путёвки в дом отдыха, которые мы иногда получали один раз в несколько лет, премии и т.д.