Два заповедника
Шрифт:
– Хранитель станет хозяином, и Солнце склонит перед ним голову, и мир помашет ладонью, и звезды! лягут под ноги!
– …храни и будь сильным; нет напрасной смерти, есть напрасная жизнь! Храни и придут те, кого ждешь!
– Храни, и встанешь рядом с ними!
– Звени, высота!
Ло Вим осознал вдруг, что на плечи его накинут черный плащ. День клонился к вечеру – в памяти зиял обидный провал, а голова полнилась звоном, словно его опоили веселящим.
«…последнюю нить, протянутую из вчера в завтра…»
Его вели под руки. Вроде бы к Листу. Потом каким-то узким ходом; ло Вим запомнил только полутьму да скользкую поверхность под ногами.
«…нет напрасной смерти, есть напрасная жизнь…»
Лист, хвойная зона, поляна, еще поляна. Большая полость. Похоже, главная полость. Ого…
«…держим время за руку…»
Черные плащи заняли места вокруг полости, соблюдая правильные интервалы. Полость вскрыли кривым мечом, потемневшим от времени. Гарды на нем, похоже, никогда не было. Но ло Вим удивился другому: вскрывать главную полость?
«…Мир помашет ладонью…»
Запел ветер – Лист набирал высоту. Вопреки случившемуся он все-таки взлетел. При вскрытой главной полости.
На руки ло Виму набросили гибкие плетеные веревки. Или желтоватые браслеты? Нет, все же просто веревки. Двое черных растянули его, словно пойманного зубра. В полости клокотал сок; в ноздри лез приторный запах.
«…храни, и станешь рядом с ними…»
Ло Вим закричал от боли. Белобородый старик тем же кривым мечом полоснул его поперек груди, рассек куртку и задел кожу. Брызнула кровь.
– Готов ли ты, Хранитель? – изменившимся голосом спросил старик. Глаза его вновь принялись буравить сознание ло Вима, царапая память и вгрызаясь в мысли. Кровь все текла; один из черных плащей собрал немного в долбленую деревянную чашу и выплеснул в полость. Потом кровью вымазали браслет.
Было больно. Ло Вим обмяк, по-настоящему испугавшись; не падал он лишь благодаря веревкам. Старик все больше походил на безумца: размахивал мечом, что-то бормотал, а свежий ветер высоты развевал ослепительно белые одежды.
– Звени, высота!
И тогда ло Вим понял, что его сейчас убьют. Принесут в жертву непонятным силам, которым поклоняются черные плащи и которые олицетворяет свихнувшийся седой старик. В это не хотелось верить, это казалось нереальным. Чушь, бред, вздор! За что? Он ведь сохранил драгоценный браслет, прятал от глупых старейшин… Вот… Вот…
Кривой меч со свистом рассек ветер, вгрызся в живую плоть, вновь обагрившись кровью. Голова ло Вима отделилась от тела и сама упала в разверзнутую полость. В остекленевших глазах застыло равнодушное небо.
Черные плащи отвязали от безвольных рук ненужные уже веревки, сбросили то, что еще совсем недавно было ло Вимом, в полость; туда же швырнули и окровавленный браслет.
– Звени, высота!!!
Высота звенела. Звенела могучим ветром, хозяином Поднебесья, звенела потоками жаркого света, звенела живой силой свободы. ОН чувствовал ветер грудью. Зеленой тугой плотью. Чуткой тканью Листа. ОН хотел потрогать ветер руками и не мог: рук не было. Было округлое блюдцеобразное тело и смутные ощущения деревьев, едва доносящиеся сверху. Разбираться в них ОН еще толком не научился. Мир маячил внизу, гремел и плевался лавой, бессильный и потому злой. ОН летел навстречу зиме.
ОН танцевал в воздушных потоках, огромный и недосягаемый, храня в себе великую тайну – кусочек древнего металла и знания комочка жалкой плоти, именуемого некогда человеком. Лист усвоил без остатка и плоть, и знания, став не просто Листом, но ИМ. В недрах главной полости, в складках черного плаща зрело продолговатое тело, имеющее ноги, чтобы ходить, имеющее руки, чтобы держать меч, имеющее голову, чтобы видеть и доступное общему разуму, чтобы действовать сообща. ОН бережно хранил еще нерожденное дитя, ибо перестал быть просто Листом и просто Человеком. ОН готовился влиться в ряды уже прошедших через это, влиться последним и замкнуть круг посвященных. Влиться и зазвенеть вместе с высотой.
И тогда зазвенит весь мир».
Отшельник давно завершил рассказ, а Тан, Дасти и Артем все не решались нарушить молчание.
Даже Артем почувствовал, что эта сказка разительно отличается от всех, слышанных ранее. Ее и сказкой-то, пожалуй, не следовало называть.
Ва Дасти решил так же.
– Странная история, – сказал он, когда молчание совсем уж затянулось. – Наверное, очень старая.
– Почему ты так думаешь? – поинтересовался отшельник.
Ва Дасти пожал плечами:
– Ну, во-первых, я ее никогда не слышал. А я все-таки сказочник. Я не помню целиком всех гуляющих по Листам сказок, но совсем уж незнакомых до сих пор не встречал никогда. Во-вторых, там есть несколько несуразностей – например, рассуждения ло Вима об отшельниках. Дескать, невиданное это дело, отшельники, чуть ли не выдумки. На самом же деле их в Поднебесье полно – взять хотя бы тебя, Леонид. Я у тебя в гостях впервые, но я не берусь сосчитать, который ты по счету отшельник из виденных мной!
Ва Дасти на несколько секунд прервался, потому что Артем протянул ему практически уже пустой бурдюк с остатками веселящего. Отхлебнул и передал дальше – Тану.
– Эх! Допивай, Тан! Ага, так о сказке. Еще одно: в ней много описательных моментов, а это характерно для очень старых сказок. Раньше тексты считались неприкосновенными, что либо изменять в них считалось чуть ли не кощунством, пока ва Браст-реформатор во всеуслышание не заявил, что слово не может быть неприкосновенным – ты наверняка знаешь эту историю, Леонид. И теперь сказочники обычно отбрасывают всякие необязательные описания – они только сбивают темп повествования. Всем и так прекрасно известно, что лиственная зона расположена на корме, а хвойная на носу, что толку повторять это? Внимание слушателей ослабевает, а это никому не нужно.