Двери весны
Шрифт:
– Я не вижу в них для себя смысла!
– перебил я.
– Но если в них смысл - не для вас, не для нас, людей, а какой-то другой еще смысл, для них самих и для мира?
– Кой нам прок в их смысле для мира?
– махнул я рукой.
– Так мы же в нем живем.
– И паршиво же мы в нем живем, надо сказать. Значит, и для мира нет в них смысла, раз в мире у нас такое хреновое лето.
– Человек - мера всех вещей...
– задумчиво сказала Рита.
– В смысле?
– Ну, в смысле - если вам не нравится, лично вам, это еще не значит...
Лучше бы она этого не говорила. Я чувствовал, что сейчас сорвусь.
– Значит, мир у нас благостный и хороший, вот только мне, козлу такому неблагодарному, в нем че-то все плохо и плохо, а так он хороший, настоящий рай, и в нем порхают феи и дворовые лешие, украшают нашу жизнь цветочками, а я, свинья такая неблагодарная...
Я, кажется, готов был перечислить все население скотного двора, и будь Рита поехиднее, она могла бы сказать что-то вроде "вы уж определитесь, козел или свинья" - но она поехиднее не была. Она просто слушала.
– На небе ангелочки порхают на цветочках, - продолжало нести меня.
– Знаете песенку? А на земле - грязь, жопа, ну и так далее. И ваши милые дворовые феечки...
– Я обозрел двор. Пластиковые стаканчики и бычки белели в траве ковром, как некие экзотические цветы на майской лужайке. Стая дворовых собак, которая лежала в тени тополя, насторожила уши (видно, я говорил слишком громко), и некоторые поднялись на лапы, я заметил это краем зрения.
– Вон, прибрали бы для начала территорию.
– Которую загадили мы, и вы сами это отлично знаете. Это так банально, что мне даже не хочется говорить, я вообще не адвокат дворовых феечек, как вы их называете. Уж окурки бросают точно не они.
– Собаки тут гадят, плодятся...
– вздохнул я, как бы подводя черту.
Рита угадала, я сам отлично знал, да, что территорию загаживаем мы, и что не прибираем тоже мы, и мой старый двор, где все поросло лебедой и бурьяном, я тоже помнил.
– Что-то мне подсказывает, - я отвечал скорее на свои мысли, чем Рите, - даже если я с завтрашнего дня возьму шефство над тремя, пятью дворами и посажу здесь сотню розовых кустов, лучше все равно не будет, послезавтра все равно на этих кустах повиснут стаканчики и использованные изделия номер два, как плоды, а кругом все равно будет уныние и русская тоска. Жизнь людей-то не изменится от кустов.
– Вы хотели, чтобы я спела?
– перебила Рита.
– Может, я и спою? Я правда не готова к разговору. Все аргументы какими-то банальными кажутся, и вообще... такой разговор, - она пощелкала пальцами, - как будто мы сидим на кухне и говорим о судьбах, вот еще немного, и эзотерика с Рерихами в ход пойдет, и чакры с кармами, и эра Водолея, и это все не то... Я не хочу вам дежурные фразы говорить...
– А жить вам, значит, не тошно и не уныло? Ну понятно, в вашем возрасте все еще кажется голубым и зеленым... Вы полны оптимизма, и верите, что стоит только захотеть, всем начать с себя, не сдаваться, принять себя и полюбить весь мир - и вот тут-то все и станет зашибись. Нет?
Рита развела руками.
– Мне не уныло, это точно, а насчет мира я правда ничего не могу сказать. Я ничего такого не говорила, у вас сломалась машинка для чтения мыслей. Вам спеть, или - мне уже идти?
– Простите... Рита, правда, извините. Я что-то совсем с пол оборота завожусь. Я именно вот хотел, чтобы вы спели... Ту песню, про навь. Только вот гитары нет...я могу принести из дому? Вы ведь ко мне в квартиру не пойдете, я понял правильно?
Рита неуверенно сказала.
– Без гитары будет хуже, это правда... А я чувствую почему-то, что надо спеть. Тогда вы принесите, я подожду...
– А ничего, что мы тут тишину и покой граждан нарушим?
– Но я немного совсем, и мы отойдем вот за ту будку. Там более уединенно и не на виду.
Поднявшись к себе за гитарой, я умылся холодной водой, таращась в зеркало. Ну и накатило же на меня. Детский сад какой-то устроил, истерику, ждал, что сейчас будут утешать, уговаривать. Со стороны наверно противно смотрелось. Сорокалетний выпивший мужик устраивает истерику, а девчонка вдвое моложе, предполагается, должна сейчас броситься его спасать и возвращать веру в жизнь и людей, как и положено девочкам поступать с такими джентльменами. Чеховский герой какой-то. Но я себя не ощущал в тот момент сорокалетним мужиком. Скорее, я чувствовал себя так, будто я мальчик Сережа в старом дворе, которого на лавочке ждала навь Дина. Плохой, истеричный, отвратительно воспитанный мальчик. Кстати о старом дворе...
Рита не ушла. Я знал, что она дождется меня - просто знал. Она сидела на нижней ступеньке лесенки на горку, ее окружили все собаки двора, и она гладила самого крупного пса, а другой рукой чесала за ухом мать псового семейства, а остальные лежали и сидели у ее ног, как будто у подножия трона королевы.
– Бегущая с волками?
– я помахал ей рукой, не приближаясь, так как через лежащих и сидящих зверей перешагивать не хотелось.
– Да, они волки, - Рита погладила уши пса.
– В душе. И вообще по сути.
– Они вас знают, что ли? Внезапно.
– Мне кажется, да, и я их знаю...
– Рита встала, свита псов расступилась, давая дорогу.
Мы уселись за будкой на деревянной лавочке, Рита проверила, как строит гитара, и негромко запела. Первую часть песни я уже слышал, вернее, помнил, а здесь услышал и окончание.
Дверь за спиною хлопнет, застонет ветер,
Клочья последних листьев у ног завертит,
Тьма закружит, запляшет со всех сторон
Только коснись рукою щеки холодной,
Только прими в ладони огонь болотный -
Жарче вина по жилам прольется он.
...Это не морок. Просто глаза - как омут,
Им не дано иметь очага и дома,
Только огни, не гаснущие во мгле.
Бьется живая жилка под бледной кожей,
Это не та ль, чей образ тебя тревожил -
Смотришь, дивишься - был ли ты раньше слеп?
... Старые люди молвят - не для забавы
Жгут до зари огонь в это время Нави,
Стужа крепчает, бледный рассвет далек.