Чтение онлайн

Фёдор закончил школу почти на одни пятерки, за исключением физкультуры, от которой он был почему-то освобожден. Из-за этого ему не досталось никакой подходящей медали. Зато все знали, что один его самый ранний детский стишок, посвященный дорогому Никите Сергеевичу Хрущеву, был опубликован не где-нибудь, а в ордена Трудового Красного Знамени журнале «Пионер». И, наверняка, генсек Хрущёв перелистывал этот номер журнала перед сном и, шепелявя добрыми пухлыми губами зажиточного крестьянина, перечитывал звонкие строки про себя, кукурузу и далекую проклятую Америку.

После школы Андрея вполне добровольно забрали служить в Советскую армию, в никому точно неизвестный род войск. Когда его отца спрашивали, куда это и где точно, то Андрей Аристархович отмалчивался и сразу переводил разговор на другую тему. Например, на злостное антинародное временное отсутствие бочкового пива в разлив в столице и на местах. Фёдор же Андреевич поступил то ли в институт малой механики больших шагающих экскаваторов, то ли во всесоюзный техникум автоматизации шлюзования глубоководных самонаводящихся устройств. В общем, в армию его не взяли ко всеобщему облегчению друзей и родственников.

О прочих деталях ранней биографии братьев-близнецов Ступиных до сих пор до хрипоты спорят старики-доминошники в их родном дворе. При этом доказательно тыча негнущимися указательными жёлтыми пальцами в знакомые портреты в газетах «Сад и огород» и «Правда».

Но никто не знает всей правды.

Фёдор Ступин буднично сидел у больничного окна, надежно защищенный от жизни двойными толстыми стеклами, и думал о вечном. О чем ещё думать в закрытом спецзаведении для умственно несоветских гражан? Ужин уже закончился, обязательные таблетки приняты, и до отбоя все больные свободны.

На соседней койке сидели трое неблатных уголовников и, мелодично поругиваясь по матушке, играли в жирно захватанные подпольные самодельные порнокарты. По местным народным преданиям, в Реутовском ЧМО-2 регулярно косили от сроков два популярных в Москве вора-карманника и даже один несерийный убийца. Может, это как раз они и были, но в режимной психбольнице не принято друг у друга спрашивать: «За что лежишь?» Судебно-медицинскую экспертизу этой троице бесконечно продлевали от месяца к месяцу, и они безалаберно тратили своё пока что свободное время на халявное трехразовое питание, карты, чифирь, шашки и просмотр передачи «Человек и Закон» по самовозгорающемуся телевизору «Рубин». Остальные больные в это время прилежно собирали картонные коробочки для лекарств и тискали по карманам карамель, леденцы-бонбошки и ириски «Золотой Ключик», тайно извлеченные из чужих передач.

После успешного фокуса с левитацией Митрич впал в беспокойство и за это весь день пролежал на своей кровати «на вязках», под двойной дозой сульфазина. Фёдор Ступин тоже находился в некоторой прострации, поскольку был воспитан атеистом, как и все правильные советские люди. Случайно всплыващие вопросы существования чудесного вообще и Бога в частности, а также бессмертия или полного отсутствия наличия души, Фёдор успешно игнорировал. И даже надменно над ними хихикал вместе со всеми трудящимися Советского Союза — авангардом прогрессивного человечества. И всё же. Иногда он чувствовал, словно бы что-такое где-то там как-то всё-таки, да есть.

— Митрич, а что ты такое утром сделал? — Фёдор не выдержал и тихонько подергал старика за рукав.

Вселен Вселеныч приоткрыл глаза и попытался придать лицу общественно-осмысленное выражение. Похоже, сульфа всё ещё действовала, но спрашиваемый уже слегка походил если не на вполне человека, то хотя бы на поющий тростник:

— А…М… откуда ты знаешь, что это была н-н-н-е твоя глюка? — ответил Митрич, с трудом скосив левый глаз на Фёдора.

— Я же сам видел! — зашептал Фёдор. — Тем более, ты раздавил свои очки, когда приземлился. И потом, больных с галлюцинациями в нашем отделении не держат.

— Галлюцинация есть простейший феномен вторичной пси-реальности. То есть, внутренней реальности, порожденной психической деятельностью одаренного индивида, — Митрич заворочался на койке, пытаясь ослабить вязки. — А левитация, как один из сиддхи, или священных сил, даруемых просветленному-будде, есть просто более сложный феномен вторичной реальности, существующей исключительно в пределах данной личностной аномалии. Пси-мир огромен, многогранен и многосложен, поэтому его уровни…

— Митрич, ты мне лекции не читай, я всё равно ни хрена в твоём буддизьме-мантризьме не пойму. Ты скажи мне прямо — это было на самом деле или не было?

— Эх, Федя, — поморщился Митрич и контрольно пошевелил привязанными к койке кистями рук, — оставь свой ползучий эмпириокритицизм и примитивную гегелевскую диалектику для детского сада. В рамки обыденного мировоззрения вчерашний факт не укладывается. Значит, советую тебе этот факт забыть и не мучаться. Или давай-ка, срочно меняй своё мировоззрение, пока не поздно.

— Ништяк! Давай-ка эту сисястую мне сюда! — громко донеслось с соседней койки. Один из игроков энергично потянулся за хорошо помятой, многократно отыгранной и принципиально неодетой бубновой дамой. — Помацаем биксу хоть на картонке.

— Митрич, опять ты про своё дурацкое мировоззрение завел, — заныл Ступин, нетерпеливо поежившись, — нету у меня его никакого. Я просто так живу, как акын степей. Что вижу, про то и пою. Материя, ведь, есть объективная реальность, данная нам в ощущениях, верно? Кстати, прогрессивное человечество давно избавилось от…

— А если вы совместно со своим прогрессивным человечеством не ощущаете довольно приличный кусок этой самой реальности, то его, по-твоему, и вовсе не существует? — Митрич хитро прищурился и скосил на Фёдора второй глаз.

— Ну, наверное, где-то этот кусок есть, — предположил студент Ступин. — Только мы его никак не ощущаем.

— Вы не ощущаете, а мы ощущаем, — промолвил Митрич, ткнув скрюченным указательным пальцем в себя, потом в потрескавшуюся побелку на потолке и гордо замолчал.