Двуявь
Шрифт:
– Твою ж мать!
Марк обернулся на шум. Владелец мобилы брезгливо вытирал салфеткой ладонь, а сам аппарат валялся на скатерти, которую в этом месте густо усеивала не то буро-коричневая труха, не то ржавчина.
– Бляха, и телик тоже! Такая же хрень посыпалась, гляньте!
– Это уже перебор, реально...
– 'Проблема две тысячи', говоришь?
– Ребята, ребята!
– всхлипнула миниатюрная брюнетка в блестящем платье.
– Вы это специально, да? Розыгрыш такой? Пожалуйста, прекратите! Мне страшно!
Аркаша гаркнул:
– Так, всё! Ирка, тащи свечи. И тряпку. Не бздим, не дёргаемся - вытираем это дерьмище, ну и ждём, пока свет дадут.
– Думаешь, долго будут чинить?
– Да пофиг. Хавчик есть, вино, водяра - что ещё надо? Всё будет пучком.
– Не уверен, - заметил Марк, - в окно поглядите.
Сдвинул занавеску и отошёл, позволив остальным оценить картину. Тишина придавила комнату могильной плитой; на лица людей, стоящих у подоконника, ложился желтушный свет.
– Что это?
– тихо спросила Ира.
– Я не понимаю... Аркаша?
Но тот (кажется, впервые в жизни) не нашёлся, что сказать, лишь пожал плечами. А Надя подняла на Марка глаза и твёрдо произнесла:
– Я домой. Мама с папой, наверное, с ума сходят.
– Да, ты права. Пошли.
Огибая вместе с ней стол и выходя в прихожую, он подумал - хорошо хоть, его собственные родители уехали на праздники в Курск, к маминой сестре. Та их звала три года и, к счастью, всё-таки уломала, так что теперь они всего этого не увидят. А к их возвращению аварию (будем так её называть) наверняка уже устранят...
– Может, лучше тут посидите? Такси не вызвонишь, придётся пешком идти.
– Ничего, за полчаса дойдём. Или тачку поймаем.
Пожав Аркаше руку, Марк вместе с Надей вышел на лестничную площадку. Соседняя дверь была приоткрыта - из-за неё, держа восковую свечку, выглядывала толстая тётка:
– Вы не знаете, что случилось?
– Нет, извините.
Живой огонёк в руках у соседки дрожал от страха. Где-то внизу звучали гулкие голоса, меж лестничных маршей метнулся неуверенный луч фонарика. Ступеньки были кое-как различимы - можно спускаться.
На тринадцатом этаже у щитка возился расхристанный мужичонка. Показалось, что он проверяет пробки, но нет - мужик, подсвечивая себе зажигалкой, чертил что-то маркером прямо на металлической дверце. Марк присмотрелся - корявая двойка и три не менее корявых нуля.
Художник, похоже, был совершенно пьян - пошатывался и бормотал что-то себе под нос. Беглецы осторожно прокрались мимо и уже хотели продолжить спуск, когда он обернулся к ним, и Надя вскрикнула от испуга - его глаза были наполнены той же мерцающей грязной охрой, что они видели из окна. Мёртво осклабившись, он перечеркнул все нули крест-накрест и побрёл к одной из квартир.
Они пошли дальше - лестница казалась издевательски-бесконечной. На этажах открывались двери, выглядывали жильцы с фонариками и свечками, и Надя с Марком снова и снова отвечали: 'Не знаем, вообще не в курсе, без понятия, ни малейшего представления...'
Перед подъездом уже собралась толпа, тлели сигаретные огоньки; свежевыпавший снег превращался под подошвами в слякоть. Возбуждённые голоса перекрикивали друг друга:
– Какая, нахрен, нейтронная бомба? Какой ЭМИ? Киношек пересмотрели?
– Чё, самый умный? Ну давай, типа, просвети!
– Природная аномалия, понял? Единственное рациональное объяснение...
– Аномалия? Бермудский, мля, треугольник? А чё не летающая тарелка?
– Не, народ, я всё-таки думаю - теракт на подстанции...
– На небо посмотри, дятел! Тоже теракт, по-твоему?
– Товарищи!
– возгласил какой-то дедуля в ушанке и старомодном пальто.
– Давайте не будем паниковать! Наша задача сейчас - самоорганизоваться и при необходимости оказать посильную помощь подразделениям ГО и ЧС!
Дедулю обложили вежливым матом и загорланили с удвоенной силой. Марк и Надя не стали больше задерживаться и быстро двинулись к выходу со двора. В зазорах между домами всё так дрожал подсвеченный небосклон.
Улица просматривалась на километр и в ту, и в другую сторону. Никто не появлялся - ни скорая, ни аварийщики, ни милиция. Вдоль обочины застыли деревья, а снег на их ветках болезненно пожелтел.
– Смотри, смотри!
– Надя дёрнула его за рукав.
К 'девятке', припаркованной у бордюра, брели два крепыша в долгополых солидных куртках. У одного в руках была бутыль с коньяком - он периодически к ней прикладывался, и его заметно штормило. Другой увещевал:
– В натуре, братуха, ну не быкуй, ну чё ты? Ты сёдня с обеда квасишь, давай лучше я за руль. Чисто не как предъява, а по-братски, ты ж меня знаешь. Я за тебя любого порву...
Марк с Надей переглянулись. Возникшая было мысль - набиться в попутчики - несколько потускнела. Крепыш с бутылкой тем временем, как ни странно, внял голосу разума. Шлёпнув компаньона по широкой спине, прогудел невнятно: 'Братан, красава...' И сунул ему в лапищу ключи.
Увещеватель заботливо усадил пропойцу на пассажирское кресло, сам влез на место водителя, вставил ключ в замок зажигания, повернул...
Крик прозвучал надсадно и жутко. Марк почувствовал, как волосы встают дыбом, а ум заходит за разум. Потому что картина, которая перед ним разворачивалась, просто не могла быть реальной.
Руль 'девятки' изменил форму - казалось, перед водителем распустился чёрный бутон с лепестками-щупальцами, и те, удлиняясь и обрастая шипами, в мгновение ока опутали человека, сдавили и вгрызлись в плоть. Подрагивая, они тянули из него соки, и он съёживался, как дырявый бурдюк.
Второй 'братан' несколько секунд таращился, пытаясь осмыслить происходящее, а потом по-бычьи взревел, выдернул из-за пазухи ствол, приставил его к рулю и несколько раз надавил на спуск. Гром прокатился по улице, вспышки озарили тесный салон машины, и щупальца, выпустив добычу, обмякли. У стрелка иссякли патроны, и он, не в силах остановиться, принялся лупить рукояткой, выкрикивая при каждом ударе: 'Подохни! Падла! Подохни!'