Чтение онлайн

— Алена, нам нужна помощь от государства, — растерянно говорит мама.

— Заработаю деньги сама, никакой я не инвалид, — возмущаюсь, — а человек с низкой мобильностью. Голова есть на плечах, значит, найду способ найти деньги.

Я объявляю войну своей болезни, и это становится моим образом жизни. По крупицам собираю информацию о своем диагнозе с предельной осторожностью, обходя статьи, написанные дилетантами. Узнаю много нового: оказывается, при рассеянном склерозе нужно постоянно развиваться и изучать что-то новое, давать мозгу нагрузку, чтобы не оставить болезни никаких шансов убить его.

С удвоенным рвением берусь за изучение итальянского языка. Кроме того, снова набираю учеников на дистанционное обучение английского. Почему нет? Мне всегда нравилось делиться с кем-то знаниями, да и любая копейка в скудном бюджете сейчас будет не лишней. Препараты и разные реабилитационные штуки очень дорогие.

Каждый день в моей новой жизни начинается примерно одинаково. Поднимаюсь без будильника в семь утра, пересаживаюсь в коляску, качусь в душ. Привожу себя в относительный порядок, готовлю завтрак себе и маме. Моя кухня теперь адаптирована новым гарнитуром и техникой. Могу жарить блинчики или мыть посуду, сидя в кресле. Эта фантастика стоила немалых денег, но оно того стоило. Теперь не чувствую себя уязвленной на собственной кухне и могла готовить себе еду.

После завтрака провожаю маму на работу и обязательно делаю неброский макияж. Мои ученики не заслуживают неопрятного учителя. Надеваю очки — зрение начинает подводить. Если так пойдет дальше, и острота зрения начнет падать, то нужно будет подумать об операции лазерной коррекции.

До самого обеда у меня занятия, потом перерыв на обед. Я еще слаба и поэтому ложусь в кровать на дневной сон. Просыпаюсь, снова привожу себя в порядок и сажусь за перевод текстов. Скучно, серо и уныло.

Ужин готовит мама. Она хотела бросить любимую работу, чтобы неотлучно находиться при «тяжелобольной» дочери. Но почему она должна отказываться от своей мечты ради меня? Никогда не была эгоисткой и всегда считалась с интересами других людей. А мечта у мамы была благородная — найти лекарство от рака. И я верила, что именно она внесет в науку бесценный вклад.

Не хочу верить в сплетни, что средство от рака давно уже найдено, просто властям невыгодно лечить его. Почему же тогда умирают от онкологии известные люди? Их тоже невыгодно лечить?

Детская онкология самая страшная. Почему должны страдать невинные дети? Мы, взрослые, большей частью виноваты в том, что с нами происходит. Но дети? Они не сделали ничего дурного, за что небеса обрекают их на боль? С самого детства верю, что мама найдет панацею от рака и вылечит всех больных деток в мире.

Весь последующий год каждый мой новый день похож на предыдущий. День сурка. Но не жалуюсь, ибо спасибо высшим силам за то, что еще жива и соображаю. Хотя меня уже начинает подводить память, бывает такое, что помню все, а иногда не могу вспомнить, чем занималась вчера.

— Почему время так медленно тянется? — посмотрев на часы, говорю раздраженно.

— Как ты можешь так говорить? — удивляется мама, — это же замечательно, что время идет медленно, и ты можешь насладиться каждой минутой, из которых и состоит наша жизнь.

— Этой никчемной жизнью я насладилась уже сполна, — мрачно заявляю я.

— Придет время и все изменится к лучшему. Ты сильная и упорная. Поставь перед собой цель и иди к ней мелкими шажками. Начни с малого, например, с прогулки по городу. Думаю, это лучшее лекарство от депрессии.

— Нет. Не могу. Лучше что-нибудь почитаю дома.

Мама коротко вздыхает, она уже знает, что спорить со мной бесполезно.

Каждый вечер мы сидим с ней на кухне в полутьме и пьем облепиховый чай. Иногда даже разговариваем о Саше. Днем я не позволяю себе о нем думать, иначе сдамся, брошу работу и опять слягу в кровать. Здесь нужен четкий самоконтроль. Но вечерами на меня часто нападает меланхолия. Либо взахлеб рассказываю маме о нем, либо замыкаюсь в себе. И тогда ни слова невозможно вытянуть из меня даже раскаленными щипцами. Мама привыкла, она меня понимает, замечает даже малейшие перемены в моем настроении и никогда ни на чем не настаивает.

— А знаешь, какой подарок он сделал мне на 8 марта? — вспоминаю. — Он отвез меня в горы. Ты помнишь, я давно об этом мечтала. Там был снег. Я впервые каталась на лыжах, Сашка научил! Не думала, что можно запросто встать на лыжи и помчаться. Рядом с Сашей ничего не страшно. А вечером мы, уставшие, еле добрели до гостиницы. Я ведь тогда уже была больна и еле стояла на ногах. Он набрал полную ванну теплой воды и высыпал туда целое ведро лепестков роз. Это лучшие воспоминания в моей жизни.

— У тебя будет еще много счастливых дней и новых воспоминаний, — мягко говорит мама. — Дай себе немного времени. Все обязательно будет.

Она гладит меня по руке, и я едва сдерживаю слезы. Когда же перестану быть такой нюней? Совсем расклеилась. Будто на Сашке свет клином сошелся.

После разговора я, поддавшись сиюминутному порыву, набираю по памяти Сашкин номер телефона и нажимаю кнопку вызова. Руки дрожат, как от Паркинсона. Зачем я это делаю? Что изменит этот звонок? Абонент недоступен, отвечает механический голос.

Может быть, он вовсе не бросил меня, а с ним что-то случилось? Попал в аварию, под машину, заболел и скоропостижно умер? Могло произойти все, что угодно, а я ничего не почувствовала. Была слишком занята вытаскиваем себя из эмоциональной ямы, и некоторое время вообще обходилась без телефона.

Почему мы, женщины, сразу думаем о плохом? Человек пропал, а мы уже рисуем страшные трагедии у себя в голове. Вот теперь не усну, хочу удостовериться, что с Сашей все в порядке. Дрожащими руками набираю его номер еще раз — гудков нет. Набранный номер недоступен, недоступен…

Так больше продолжаться не может! Снова загнала себя в депрессию. Одно дело знать, что твой любимый человек жив, здоров, и другое не иметь никакого представления об этом. С горечью понимаю и осознаю, что общих знакомых у нас с Сашей нет. Абсолютно некому задать такой простой, но важный для меня вопрос: как он? В прошлом мы были слишком счастливы вдвоем и не хотели ни с кем делиться своим счастьем. Либо же Саша намеренно оградил меня от своих близких и знакомых.

Мне срочно требовалось сменить обстановку, но как? Я же прикована к инвалидному креслу. Выехать в нем на улицу? Но тогда меня увидят люди, и их сочувственные взгляды убьют меня. Они будут строить догадки и размышлять: почему молодая девица сидит в инвалидном кресле? И одно предположение непременно будет нелепее другого.

Мы, инвалиды, вбили себе в голову, что весь мир только и думает об одном: заметить наш недостаток, лицемерно сочувствовать и неискренне сожалеть, а в глубине души брезговать нами и считать, что мы нарушаем красивый порядок своим убогим существованием. Что вообще смеем существовать и показываться другим на глаза. Много времени мне потребовалось, чтобы осознать, что это величайшее в мире заблуждение!