Чтение онлайн

— Да, так было каждый день, — сухо комментирую я. — В любом случае ... в теплые дни я приходила к тебе пару дней в неделю под дерево на лужайке за школой, мы обедали, и ты фотографировал дерево.

Глаза Картера странно прищуриваются, когда он смотрит на меня. Он потирает грудь, как будто то, что я сказала, причинило ему физическую боль.

— Так вот почему ты хотела выпить вина под деревом? — Спрашивает он, и его голос звучит странно сдавленно.

Я застенчиво пожимаю плечами.

— Это было одно из моих любимых воспоминаний о твоем детстве, — тихо говорю я ему, открывая вино и наливая нам обоим по два полных бокала. Это свобода, просто иметь возможность, вот так пить каждый день, никуда не торопясь.

Наступает долгое молчание, пока мы оба потягиваем вино, которое, кстати, восхитительно.

— Я не фотографировал дерево, — выпаливает Картер.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Что?

— Я не фотографировал дерево, — повторяет он, отводя от меня взгляд.

— Тогда что ты фотографировал? — Спрашиваю я, сбитая с толку.

— Тебя, — мягко говорит он, наконец поворачивая ко мне свои прекрасные темные глаза. Розовый лепесток падает с цветов над нами, опускаясь на его волосы, ярко-розовый на фоне их гладкой черноты.

— Ты меня фотографировал? — Я повторяю, не веря. Мы проводили часы у этого дерева каждую осень и весну, пока росли. И он всегда фотографировал.

— Это всегда была ты, — хрипло признается он. — У меня есть тысячи твоих фотографий. Каждый раз, когда я пытался сфотографировать что-то другое, это просто сбивало с толку. Потому что не было ничего такого красивого и интересного, как ты, чтобы фотографировать. Ты была всем, что я видел.

Он делает глубокий вдох.

— Я по-прежнему вижу только тебя.

Я не могу сдержать слез от его слов. До этого момента я не знала, как сильно они мне были нужны. Он притягивает меня ближе к себе, и я прижимаюсь к его груди. Мы сидим так некоторое время, прислушиваясь к звукам парка вокруг нас, его сердцебиение напоминает ровный и успокаивающий барабанный бой у меня под ухом.

Я, наконец, отстраняюсь, как только мне удается контролировать свои эмоции, и делаю огромный глоток вина, в то время как он наблюдает за мной почти нервно.

— Итак, ты был чем-то вроде моего преследователя в старшей школе, — говорю я с озорной ухмылкой.

Он смеется и закатывает глаза, очевидно, испытывая облегчение от моей реакции.

— Мне всегда нравились хорошие романы о преследователях. Хотела бы я знать, что в детстве жила по одному из них.

Он издает дрожащий смешок и делает свой собственный огромный глоток вина. Это вино хорошего сорта, такое, которое вы должны элегантно потягивать, но мы оба пьем его для придания бодрости. Моя мать была бы возмущена.

— Что ж, приятно это знать. Если бы я знал это раньше, это спасло бы меня от ощущения себя подонком в детстве.

— У тебя все еще есть фотографии? — Выпаливаю я, вино, очевидно, ударяет мне в голову, потому что я не хочу знать ответ на этот вопрос.

Я не хочу слышать, что он сжег их в приступе ярости и предательства после того, как я ушла. Наступает еще одно долгое молчание. Раньше между нами четырьмя никогда не было такого рода пауз. Или, по крайней мере, они не были такими тяжелыми.

— Они все еще у меня, — говорит он со вздохом. — Я пытался избавиться от них снова и снова на протяжении многих лет. Думаю, я намеренно остался на задании, чтобы не сидеть в своей квартире и не пялиться на них. Они в коробке из-под обуви в глубоких нишах моего шкафа. И я каждый день злился на тебя за то, что не мог их выбросить.

В этом заявлении есть многое, что нужно распаковать.

— У тебя все мои фотографии в коробке из-под обуви? — Спрашиваю я, а затем по какой-то причине начинаю смеяться.

И тогда смех переходит в слезы.

Я чувствую, что Картер просто смотрит на меня с беспокойством, как будто я схожу с ума, и, возможно, так оно и есть. Потому что разве это не самая печальная, блядь, вещь, что наша огромная, эпическая любовь была низведена до гребаной коробки из-под обуви за последние десять лет?

Мои руки дрожат, когда я подношу их к лицу, расплескивая вино по ходу движения. Я смотрю, как темная жидкость просачивается в землю.

— Прости, — шепчу я. — Мы потратили впустую столько лет. И это все моя вина.

— Может быть, так всегда и должно было быть, — говорит Картер, снова заключая мое дрожащее тело в свои объятия. — Может быть, нашей истории любви нужно было вырасти, созреть. Возможно, нам нужно было выяснить, кем мы были друг без друга.

— Это такая чушь собачья, — рыдаю я.

Он смеется, и теперь я слышу слезы в его голосе, которые он пытается сдержать. Эта дурацкая коробка из-под обуви.

— Я знаю. Это абсолютно самая гребаная глупость, которую я когда-либо говорил.

А потом мы оба снова смеемся без причины, и постепенно грусть по потерянному времени проходит, и остается только благодарность за то, что мы вообще здесь, под этим деревом.

Как только мы приходим в себя, Картер наливает нам обоим еще по огромному бокалу вина, а затем мы разговариваем. И мы говорим, и говорим. Он рассказывает мне о своих путешествиях по всему миру. Он рассказывает мне о некоторых ужасных вещах, которые он видел, но он также рассказывает мне о моментах, которые дали ему веру в человечество. Он рассказывает мне о своей жизни в Нью-Йорке и своих коллегах. Он рассказывает мне о нескольких случаях, когда он видел своего брата Алекса за эти годы, и о разговоре, который у них состоялся на похоронах его бабушки Перл два года назад. Он рассказывает мне о том, кем Картер Хейз стал за последние десять лет, и я впитываю все это. Каждое его слово для меня.